Екатеринбург на рубеже XIX – XX веков: заводы

Екатеринбург на рубеже XIX – XX веков: заводы

На окраине Екатеринбурга. Рисунок К. Соколова.

После постройки горнозаводской железной дороги в 1878 году Екатеринбург стал крупным перевалочным пунктом по доставке хлеба из земледельческих районов в горнозаводские.

На смену «прежним «первым людям» — горным чиновникам — явились мукомолы, хлебные торговцы, разные подрядчики, финансовые дельцы. Открылись новые банки. Кроме отделения государственного банка, возникли Сибирский банк, отделения Волжско-Камского коммерческого банка, банкирская контора наследников Я.И. Андреева, городской банк. В погоне за крупными барышами бесчисленные дельцы совершали крупные сделки, заключали контракты, создавали товарищества на паях. Почти ежедневно лопались и возникали новые фирмы.

В 1896 году была построена вторая железная дорога: Екатеринбург — Челябинск. Еще бойчее пошла в городе торговля, быстрее стали оборачиваться капиталы. В Екатеринбург вереницей потянулись представители иностранных акционерных обществ. В черте города и на далеких окраинах выросли новые фабрики и заводы.

Возле Крестовского моста, что у северной впадины городского пруда, появилось огромное шестиэтажное здание — паровая вальцовая

[128]

мельница купца И. И. Симонова. На другом конце города, среди соснового бора, поднялись трубы суконной фабрики братьев Злоказовых, где из киргизской шерсти вырабатывалось свыше 600 аршин в сутки различного сукна.

В городе было создано много механических и чугунолитейных заводов, льнопрядильных и суконных фабрик, спичечных, писчебумажных, гончарно-печных, восково-свечных, мыловаренных, пиво-медоваренных, ременно-кожевенных, кирпичных, салотопенных и других производств.

Торгово-промышленное значение Екатеринбурга еще больше возросло.

Глубокий кризис 1899—1900 годов, с особой силой разразившийся на экономически отсталом Урале, до основания потряс деловую жизнь Екатеринбурга. Дали себя знать остатки дореформенных порядков, низкая производительность труда, отсталость техники, мизерная заработная плата, преобладание ручного производства, замкнутость и оторванность от общего торгово-промышленного движения.

Екатеринбургские промышленники не заботились о техническом улучшении своих предприятий. Отсталость техники была поразительной. На фабриках и заводах города  в то время насчитывалось только 16 паровых машин мощностью в 823 лошадиных силы, 9 водяных колес на 280 лошадиных сил и несколько десятков конных приводов. Промышленное производство базировалось, главным образом, на мускульной силе рабочих. Основным средством получения прибылей была нещадная эксплуатация, нажим на рабочих, на их жизненный уровень.

За Московской заставой, почти вплотную к бульвару, возвышались массивные корпуса железоделательного завода наследницы Яковлева, графини Н. А. Стенбок-Фермор.

На весь мир славилось замечательное яков невское листовое железо. Доменное, кричное, мартеновское, пудлинговое, прокатное производство выпускало сотни тысяч пудов добротного металла. Более полутора тысяч мастеровых, обливаясь потом у печей и молотов, умножали богатство графини и ее компаньонов.

В свое время это был технически передовой завод. В начале 90-х годов в доменном цехе были установлены газоуловители, печь переведена на горячее дутье. Построен первый на Урале мартеновский цех с двумя печами, производительностью в 8—10 тонн. (Это, примерно, в 6—8 раз меньше существующих ныне печей). Мартеновские печи работали попеременно на трех генераторах и одном паровом подъемном кране. Организовано было производство сортового железа. Выстроена брикетная фабрика для прессования торфа. И все же завод этот не мог конкурировать с металлургическими предприятиями юга, где технический прогресс далеко ушел вперед и где аналогичный металл обходился во много раз дешевле.

На Верх-Исетском заводе большинство производственных процессов выполнялось вручную. Даже такие тяжелые работы, как перевалка валков, дробление руды, известняка, загрузка материалов в печи, не были механизированы.

Руда, уголь и известняк к доменной печи подвозились на таратайках. Материалы сваливались непосредственно около колошника, а затем угленосы и засыпки, по указанию мастерового, валили шихту прямо в горловину печи. Воздуходувная машина, приводимая в движение от огромного водяного колеса, давала мало дутья, и процесс плавления в печи шел медленно.

В поддомнике было темно и тесно. Лишь одна пятилинейная лампочка скудно озаряла литейный двор. Стоял невероятный смрад. Дым разъедал глаза чугунщикам. А им приходилось работать по 12 часов. Чугунщики готовили литейный двор: рыли в земле формы, набивали канавы. Разольют чугун, часок дадут остыть, а затем ломками начинают перевертывать чушки и вновь готовят двор для следующей плавки.

[129]

Чушки чугуна в мартеновский цех возили на лошадях, а бывало, что и носили на себе сами рабочие. Мартеновские печи были тогда новинкой. Плавки сидели в печи по 30—40 часов, угрожая закозлить подину.

Но особенно тяжело работалось прокатчикам. Всю смену приходилось им в невероятной жаре катать полупарья или листы. От угольной мелочи, которой пересыпали раскаленный металл, чтобы он не сваривался при прокатке, в цехе стоял удушающий дым. Никакой вентиляции не существовало. Доставалось и винтовщикам, которые регулировали подачу воды: ослабляли или усиливали нажим валков. Зимой еще ничего, но летом работать было невыносимо трудно. Десятки рабочих, изнуренных нестерпимой жарой, ежемесячно выходили из строя.

А вот другой завод. Находился он близ вокзала, но шум трансмиссии доносился до центральной площади. На массивных чугунных, причудливого узора, воротах висела потемневшая от времени вывеска: «Фома Егорыч Ятес в Екатеринбурге. Чугуно-литейный и машиностроительный завод. Изготовляются разные паровые машины, локомобили, механические станки, насосы, чаши и бутары. Медное литье и железные поковки».

В проходной будке бессменно сидел старый унтер-офицер в отставке. Зверем смотрел он на мастеровых. Когда они возвращались со смены домой, следил, чтобы кто-нибудь не унес хозяйского добра.

Вдоль широкого, мощеного 'булыжником, двора ютились низкие кирпичные постройки — мастерские: котельная, гвоздарная, механическая. А литейная почему-то размещена была в деревянном бараке. Барак этот обязательно два раза в год горел, и все же хозяева считали более выгодным строить деревянное здание, чем воздвигать кирпичное.

В котельном цехе десятки мальчишек сновали, подавая раскаленные заклепки. От ударов молотков стоял адский грохот. Весь день (12—14 часов) рабочий бил тяжелым массивным молотом. Еще труднее было его помощнику. Он забирался внутрь котла и много часов подряд принимал раскаленные заклепки. В летнее время люди лишались сознания. Их вытаскивали наверх, поливали водой и клали в холодок отдышаться. Когда человек немного приходил в себя, он вновь лез в котел.

Были на заводе и специальные мальчики — худенькие заморыши. Их держали для самых «мелких» котельных работ. Вот, скажем, делают топку или какой-нибудь специальный котел. Пролезть в него не только взрослому, но и подростку невозможно. Тогда брали мальчика. Раздевали его догола, густо мазали минеральным маслом, крестили и... впихивали в котел. Мальчик должен был помогать клепать самые тонкие части. Вытаскивали его обратно обычно полумертвым.

Крепко доставалось и кузнецам. Поковки делались исключительно вручную. Механических лил и нож-ниц не было, никто не имел представления, конечно, и о газовой резке. Металл рубили зубилом, молотом, кувалдами. Даже рельсы в й тяжелые балки рубили; Кустики железа для поковок отрубали. Новинкой «техники» был деревянный молот с неуклюжим бойком и чугунным хоботом. Этим молотом ковались лишь самые легкие детали, причем почти невозможно было достичь требуемой точности.

Чтобы вывезти с завода громоздкую машину или котел, строили специальные сани. Вывозили зимой, потому что летом непересыхающая грязь вокруг завода глубоко засасывала тяжелые подводы. Полозья саней туго оковывали полдюймовым железом. До сотни рабочих участвовали в погрузке. Подрядчик суетливо повторял: «Братцы, не замайте, погрузите — пять ведер водки поставлю». И грузили. Огромными вагами, с пением дубинушки, толкали многопудовую махину, устанавлива- 

[130]

ли на санях. Затем в сани впрягалось 12—16 лошадей, и «экипаж», сопровождаемый возгласами толпы, трогался за ворота завода.

Еще более отсталая техника была на небольших производствах: свечных, мыловаренных, кондитерских, кожевенных.

Вот фабрика стеариновых свеч и туалетного мыла наследников братьев Плещановых. В первом отделении масса чанов нагревается паром. В цехе стоит тяжелый запах испорченного сала. Громадные комья сала, доставленного из Кунгура, Шадринска, Ишима, валят в чаны. Распустившись в одних, сало особыми снарядами переливается в другие, подвергаясь различным действиям химических реактивов. Затем сало поступает в кристаллизатор: четырехугольную плоскодонную посуду. После охлаждения оно выливается на черные сермяжные салфетки, в которые его и завертывают кругом. Комья очищенного таким образом сала в тех же салфетках уже в следующем отделении подвергают давлению пресса, выжимающего олеин. Так получался стеарин — продукт для свечей.

Работали на фабриках преимущественно женщины. Труд их оплачивался в два раза меньше, чем труд мужчины. Если рабочий получал 10— 12 рублей в месяц, то женщина на той же работе —5—6 рублей. Подростки зарабатывали 3 рубля. Условия труда в мастерской туалетного мыла ничем не отличались от свечного производства. От запаха гвоздичного масла люди задыхались, кашляли. Девочки и женщины, работавшие здесь, почти все болели туберкулезом.

Тяжело доставался хлеб насущный рабочему люду.

Подталкиваемые кризисом и конкуренцией юга, екатеринбургские промышленники с особым остервенением применяли все меры капиталистической эксплуатации — систему обсчетов, массовых увольнений, штрафов и время от времени вводили так называемые гулевые дни.

«Гулевые дни» были одним из видов скрытой безработицы. На Верх-Исетском заводе «гулевые дни» устанавливались в зависимости от характера работы: мастеровые «гуляли» каждую неделю от двух до 3 дней. На механическом заводе Береновых, на заводе Ятеса, на макаронной фабрике увеличивали летние отпуска на «страду».

Еще с крепостных времен рабочие уральских фабрик, тесно связанные с землей, с сельским хозяйством, в середине июля (после Ильина дня) получали месячный отпуск для сенокоса. В это время жизнь на фабриках замирала. Останавливались кричные молоты, пудлинговые «печи, механические мастерские, горнорудные выработки, огнеупорные фабрики. Работный люд устремлялся в луга и леса косить сено — для хозяев, казны, для своего хозяйства.

На рубеже XX века, подталкиваемые кризисом, промышленники использовали традиционную летнюю страду для того, чтобы останавливать заводы и фабрики на два-три месяца. Этим они еще больше ухудшали и без того бедственное положение трудящихся.

Многое терпели рабочие и от так называемой подрядной системы. На Верх-Исетском заводе и Злоказовской фабрике, Симоновской мельнице и других предприятиях да 35— 40 процентов рабочих работало у подрядчиков. Они возили руду, уголь, железо, рубили дрова, копали землю, ломали камень, обжигали известь. За работу получали сущие гроши, все шло в карман подрядчика.

Мало того, что подрядчики обсчитывали, обмеривали, они еще заставляли работать на себя. То пошлют работать на свою пашню, то прикажут дров рубить, то сено убрать. Это был бесплатный труд.

Некоторые подрядчики ввели порядок, чтобы после получки рабочие угощали их вином и пивом. Получка бывала в субботу. А в воскресенье подрядчики расчешут бороды и отправляются в пивную на базар. На столе уже бутылки стоят — сядут 

[131]

бородачи и попивают, сколько им хочется. И все за счет поденщиков.

Очень распространена была система штрафов. Ими особенно донимали рабьих.

На заводе Я теса штрафовали за малейшую провинность. Сделал не так — штраф, шапку не поломал перед начальством — штраф, инструмент или деталь запорол — штраф. Словом, чихнул не туда—гони монету. Настает получка, а получать и нечего. Оплата труда была в то время сдельная. Больше 15—20 рублей даже квалифицированный рабочий не зарабатывал. Штрафов набегало не менее трешницы. Кроме того, полтинник вычитали на украшение храма, целковый шел в попечительство трезвости, семь гривен — в кассу вольного пожарного общества, рублей 10—12 вычитали в погашение долга заводской лавке (покупать в ней считалось обязательным), так что на руки приходилось от силы 2—3 рубля. Недаром рабочие говорили: «День не варим, два не варим, день погодим да опять не варим».

На заборе около главной конторы завода долгое время висела железная доска. На ней белой краской были написаны «Извлечения из правил». Статья пятая гласила: «Для рабочих, занятых исключительно в дневное время, рабочее время не должно превышать 11 ½» часов в сутки, а по субботам и в канун двунадесятых праздников и высокоторжественных дней —10 часов».

Усталые, измученные после непосильного труда люди брели домой. Здесь их ожидали новые заботы и хлопоты. Многие рабочие-старожилы имели свои усадьбы — огороды, корову. Приходилось немало отдавать сил, чтобы в исправности содержать свое немудреное хозяйство.

Пришлый люд, или как его называли — «вятские», ютился большей частью в фабричных бараках со сплошными нарами, установленными в два яруса.

Немало было в городе всевозможных кустарных мастерских: столярных, слесарных, сапожных, экипажных, гранильных. Владельцы мастерских жестоко эксплуатировались скупщиками и подрядчиками.

Окраины города кишели притонами всякого рода, кабаками и пивными.

В это время была открыта в Екатеринбурге общественная чайная попечительства о народной трезвости. Эту чайную передовые рабочие использовали в своих целях. В полукаменный двухэтажный дом на Ночлежной площади потянулся народ.

Сюда обычно приходили грузчики с вальцовых мельниц, мастеровые с логиновских фабрик, злоказовские сукновалы, гончары, плотники. Заходила и молодежь с Ятеса. Пили чай, разговаривали, играли в домино, в шашки. Кто-нибудь читал вслух «Екатеринбургскую неделю» или «Уральский край». Газеты эти не были социал-демократические и стояли в стороне от рабочего движения, но других не было. Рабочие находили выход из положения. Собирались в укромных местах, читали запрещенную литературу и обсуждали волнующие вопросы. На крупных предприятиях стали возникать больничные кассы. Все громче раздавались разговоры о 8-часовом  рабочем дне, об упразднении штрафов, о социальном страховании.

В Екатеринбурге, как и в других промышленных центрах Урала, стали зарождаться революционные организации. Социал-демократической группой была создана первая на Урале подпольная типография. Летом 1903 года в Екатеринбурге был организован, стоящий на позициях Ленинской «Искры», Средне-Уральский комитет РСДРП, который возглавил борьбу рабочего класса и сыграл свою ведущую роль в надвигающихся событиях 1905 года.

[132]

Цитируется по изд.: Свердловск. Под ред. А. Панфилова и К. Рождественской. Свердловск, 1946, с. 128-132.

Tags