Аравия в V – VI веках: экономика и общественный строй

Аравия в V – VI веках: экономика и общественный строй

Кочевое скотоводство. В изучаемый нами период подавляющее большинство населения Аравии составляли кочевники-скотоводы. Они населяли обширные пространства аравийских степеней полупустынь, известных под общим названием «бадв» или «бедв: Отсюда произошло название аравийского кочевника — «бадави» или «бадауи», перешедшее в европейские языки в форме арабского множественного числа — бедуин. Это слово не является синонимом слов «араб» и «аравитянин». 

Оно вполне соответствует русскому слону «степняк» и приложимо только к обитателю степи и полупустыни, следовательно, это название не распространялось ни на земледельцев, ни на горожан.

Бедуины занимались скотоводством, преимущественно верблюдоводством; коневодство и овцеводство имели у них, в общем, второстепенное значение, а козоводство ограничивалось очень незначительными размерами, Своеобразные климатические условия пустынно-степной Aравии (и прежде всего режим осадков) и специфиче-

[55]

ские особенности растительного мира придавали аравийскому скотоводству своеобразные формы. 

Бедуин всецело зависел от окружающей его природы. После зимних дождей наступала весна — раби, сезон изобилия и благоденствия для бедуинов и их стад. В этот сезон, когда молоко и масло «текли рекой», люди и скот нагуливали жир, служивший резервом организма на будущие скудные и тяжелые времена года. После непродолжительной весны бедуины попадали в пекло аравийского лета. Тропическое солнце быстро выжигало весенний ковер зелени, еще быстрее испарялись надпочвенные воды, колодцы пересыхали потому, что количество грунтовых вод значительно уменьшалось. Тогда бедуины были вынуждены искать новые пастбища, так как вследствие недостатка корма верблюдицы переставали давать молоко. В конце лета бедуины все чаще прибегали к такому средству борьбы с голодом, как привязывание плоского камня к впалому животу. 

С наступлением зимы бедуины все внимательнее всматривались в горизонт в надежде обнаружить признаки приближающихся дождей, все чаще спрашивали каждого встречного, шедшего с севера, в каком состоянии там небо. Получив благоприятное известие, а то и просто под влиянием слухов бедуины быстро снимались с одного места и, гоня свои стада, передвигались на другое в поисках пастбищ, орошенных дождем. С этой целью аравийские скотоводы иногда преодолевали огромные расстояния, приходя из центра полуострова в Сирийскую пустыню, углубляясь в нефуды, перегоняя стада по окраинам Руб ал-хали. Когда после жаркого лета зимние дожди запаздывали, бедуины буквально метались по степям и пустыням в поисках воды и корма для скота. 

Так географическая среда и прежде всего осадки и растительный покров в зависимости от ряда метеорологических явлений давали возможность жителям аравийских степей и полупустынь заниматься только скотоводством и только в форме кочевничества. Кочевое скотоводство было основным источником существования, основной отраслью производства у подавляющего большинства населения пустынно-степной Аравии. 

Та же географическая среда поставила бедуина в полную зависимость от верблюда. Вполне правильно

[56]

мнение, что большая часть Аравии осталась бы необитаемой, если бы там не было верблюдов. Алоис Шпренгер назвал бедуина «паразитом верблюда» 49, т. е. питающимся за счет другого. Верблюд — крупное жвачное млекопитающее отлично приспособилось к существованию в жарких н маловодных аравийских степях. Ион Халдуи в «Мукаддима» сообщает, что наиболее сильными, красивыми, резвыми и устойчивыми особями верблюжьей породы были именно те, которые появились на свет в самом сердце раскаленных солнцем песчаных пустынь Аравии. Верблюд может оставаться без воды пять суток летом и двадцать суток зимой. Имея сравнительно сочный корм на весенних пастбищах, он обходится без воды несколько недель. Не только соленая и горькая вода, но также зловонная жидкая грязь, добываемая со дна почти совершенно пересохшего колодца, служили пойлом для верблюда. Летом и зимой, во время длительных перекочевок или утомительных переходов по глубоким пескам, с тяжелым грузом на спине, верблюд питается жесткими, горькими и колючими растениями пустыни. 

В районах, где много фиников, верблюдов кормили толчеными косточками этих плодов, а на побережье Южной Аравии — сардинами и саранчой. 

Требуя очень мало, верблюд давал бедуину очень много: обслуживал и кормил его в тяжелых условиях пустыни; пищу одежду, обувь, жилище, топливо и многое другое житель пустынно-степной Аравии мог получить только от верблюда. Верблюжье молоко наряду с финиками было основным и часто единственным питанием аравийского кочевника. Для него хлеб и прочие мучные изделия были слишком дорогой, а следовательно, очень редкой пищей. На пастбищах, расположенных далеко от колодцев, верблюжье молоко оказывалось единственным средством утоления жажды. 

Верблюжье мясо не могло служить постоянной пищей аравийского кочевника: у рядовых бедуинов поголовье верблюжьих стад было ограниченным; эти животные размножаются сравнительно медленно, поскольку верблюдица приносит не более одного верблюжонка в 

_____

49. "Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft", Bd XIV, Leipzig, 1891, S. 361.

[57]

два года. Поэтому верблюжатину ели в особых случаях - при приеме гостя и на празднествах. 

Бедуин одевался в ткани, сотканные из верблюжьей шерсти. Из этого же материала изготовлялся войлок для палаток, служивших жилищем аравийского кочевника, Поэтому бедуинов называли «людьми войлока» и противопоставляли их «людям глины», т. е. оседлым жителям, обитавшим в мазанках. 

Кожа верблюда шла па изготовление примитивной обуви бедуина. Из нее же изготовляли седла и сбрую. Кроме того, сыромятные ремни из верблюжьей кожи часто употребились для упаковки товаров, перевозившихся и большом количестве караванами. Помет верблюд а служил топливом, а моча употреблялась ка к косметическое средство или ка к лекарство. При отсутствии воды бедуинки подмывали своих младенце в этой жидкостью. Она же служила испытанным средством для борьбы с паразитами. По этой причине бедуинки предпочитали верблюжью мочу воде, когда делали себе прически, которые им самим и их поклонникам могли казаться изящными. Согласно рецептам арабской народной медицины, верблюжья моча — лучшее лекарство против лихорадки; она же употреблялась и как тонизирующее средство; желудочный сок, извлеченный из молодого верблюда, считался очень хорошим средством при болезнях желудка. 

В Аравии до наших дней распространен только одногорбый верблюд, или дромадер (Camelus dromedarius). 

Другой вид этого животного — двугорбый (бактрийский) верблюд в Аравии никогда не встречался. 

Зоологи не относят верблюда к числу умных животных; его считают равнодушным, глупым и трусливым. Араб же (и особенно бедуин) всегда высоко ценил верблюда, считая его не только самым полезным, по и красивым животным. В арабской доисламской поэзии обычны сравнения телесных достоинств красавицы, возлюбленной поэта, с частями тела верблюдицы. В твердо установленной композиционной форме касыды арабский поэт изображает себя едущим по пустыне на верблюде и даст его описание. «Иногда он делает это так подробно, — пишет академик И. Ю. Крачковский,— что нужно быть действительно знатоком и любителем благородного жи-

[58]

вотного, чтобы по достоинству оцепить описание» 50. Верблюд наряду с конем давал арабскому поэту неиссякаемый запас эпитетов. 

В Аравии всегда отличали верхового верблюда (дромадера в узком смысле слова ) от вьючного верблюда, который был там наиболее распространен. Обычный верблюжий караван идет по шесть часов в день со скоростью 5,5 км в час, а хороший дромадер пробегает до 130 км в сутки без остановок. Обычный груз, который песет вьючный верблюд, не превышает 270 кг, хотя наиболее сильные из них могут нести более 450 кг. Арабы очень давно обнаружили у верблюд а такое, казалось бы, неожиданное качество, как музыкальность. Оказывается, верблюд более музыкален, чем кавалерийская лошадь. На этом основании возникла «верблюжья» теория происхождения арабской поэзии. Некоторые востоковеды считают, что арабские стихотворные размеры сложились в непосредственной зависимости от ритмичного движения верблюда, когда ехавший па нем бедуин приноравливал свое пение к размеренному шагу животного; в то же время ритм этого пения вызывал соответствующий ритм шаг а у музыкально восприимчивого верблюда. 

В своем отношении к верблюду бедуин никогда не проявлял такой трогательной заботы и нежности, какие характерны для его обращения с лошадью. Хорошая лошадь всегда являлась предметом гордости и славы не только для ее владельца, но и для всего его рода и племени. Особенно ценились быстроходные кобылицы, бег которых обычно сравнивался с ветром. «Она поджар а и горяча, — говорит арабский поэт о своей лошади, — и когда разгорячится, храп ее подобен кипению котла. У нее подвздошная часть газели, голени страуса, бег волка, а скок лисенка». 

Каждый владелец хорошем лошади чрезмерно гордился чистотой ее крови и твердо хранил в памяти ее самую подробную генеалогию. Взаимные преданность и привязанность араба и его коня хорошо известны даже из европейских школьных хрестоматий. 

_____

50. И. Ю.Крачковский, Арабская поэзия, — Избранные сочинения, т. II. стр. 51.

[59]

В западноевропейской беллетристике и живописи еще недавно склонны были изображать арабов неотделимыми от их коней, своего рода кентаврами. На самом деле бедуины во всей их массе являются верблюжатниками, а не конниками. Лошади были сравнительно редки в Аравии, и только немногие арабы имели возможность ездить и сражаться на конях. Прежде всего районы распространения лошадей в Аравии были ограничены природными условиями. В отличие от нетребовательного верблюда лошадь необходимо поить чистой и свежей водой дватри раза в сутки. Основным кормом для лошади в Аравии служит ячмень, районы производства которого там тоже ограниченны. Овес встречается в Аравии очень редко и считается в тамошних климатических условиях чересчур горячительным кормом. При скудных фуражных ресурсах, которыми могли располагать аравийские коневоды в Центральной и Восточной Аравии, лошадей кормили финиками, смешанными с сушеным клевером, в Неджде лошадей приучали есть мясо, как сырое, так и вареное. Такой невероятный, по нашим понятиям, корм значительно увеличивал выносливость лошади. По уверению одного сирийца, его лошадь, которую он кормил некоторое время жареной свининой, пришла в результате такого питания в столь возбужденное состояние, что ее не мог обуздать даже опытный наездник. В некоторых местах в Аравии лошадей кормили саранчой и считали, что этот корм укрепляет мышцы. В Хадрамауте кормом для лошадей служила даже сушеная рыба. Вследствие недостатка воды верблюжье молоко стало основным лошадиным пойлом. Наиболее зажиточные владельцы лошадей обычно «прикрепляли» молочную верблюдицу к определенной лошади, которая и становилась единственной потребительницей молока этой верблюдицы. Рядовой бедуин, владевший конем, поил своего коня верблюжьим молоком часто в ущерб питанию своей семьи. Вообще выращивание и содержание лошади в пустынно-степной Аравии были чреваты многими трудностями и заботами. Недаром у арабов сложилась пословицы: кто имеет жену и лошадь, тот никогда не знает покоя. 

Лошадь в Аравии никогда не имела хозяйственного значения. Ее роль ограничивалась областью спорта и военных предприятий. 

Земледелие. Сравнительно с бедуинами, кочевника-

[60]

ми-скотоводами, оседлое население в Аравии в V—VI веках составляло меньшинство, хотя количественно и довольно значительно. Конечно, для изучаемого периода совершенно невозможно добыть хотя бы самые приблизительные статистические данные о численном соотношении кочевников и оседлых. 

Оседлое население Аравии того времени занималось преимущественно земледелием — культурой злаков, финиковой пальмы, виноградарством. В большей части Аравии выращивание культурных растений было возможно только при условии искусственного орошения. 

Наиболее развитой земледельческой областью Аравии, с весьма продолжительной традицией оседлой жизни, был Йемен. Еще в I тысячелетии до н. э., т. е. во времена существования рабовладельческих цивилизаций в Передней Азии и Северо-Восточной Африке, Южная Аравия была процветавшей цивилизованной страной. В этой стране наряду с земледелием (высокий уровень которого обеспечивала сложная система ирригации) получило развитие ремесленное производство и торговля в городах. 

Население древнего Йемена, говорившее на особом языке семитической группы, создало свою оригинальную культуру, в том числе самобытную буквенную письменность; ее памятники сохранились до наших дней в виде надписей на камне и металле. Помимо этих эпиграфических произведений о былой высокой культуре древнего Йемена свидетельствуют развалины великолепных дворцов и храмов и остатки грандиозных оросительных сооружений — плотин и водоемов. «Там, где арабы жили оседло, на юго-западе,— писал Ф. Энгельс в 1853 г., — они были, видимо, таким же цивилизованным народом, как египтяне, ассирийцы и т. д.; это доказывают их архитектурные сооружения» 53

По ряду причин, не вполне еще выясненных, в изучаемый нами период материальная и духовная культура Йемена вступила в период упадка. Это происходило во время правления царей южно-аравийского второго (позднего) государства химьяритов (гомеритов греко-латинских писателей), существовавшего с 300 до 525 г.; 

_______

53. Энгельс-Марксу, около 26 мая 1853 г., - К. Маркс л Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 28, стр. 210.

[61]

это государство включало в свой состав не только Йемен, но и Хадрамаут. Важнейшими событиями, способствовавшими упадку Химьярского царства, следует признать переселение йеменских кочевых племен на север и нашествия эфиопов из Аксумского царства. Эфиопские нападения на Южную Аравию, начавшиеся еще во II веке н. э., приводили к установлению временного господства аксумитов в отдельных частях государства химьяров. Ко второй четверти VI века династия химьярских царей, носивших титул тубба, прекратилась, и Йемен перешел под управление наместника эфиопского негуса до появления военно-морской экспедиции сасанидского шахиншаха Хосрова I; вооруженные силы этой экспедиции в 570-х годах установили в Йемене господство Сасанидов. 

В V—VI веках Йемен, утративший свое былое экономическое значение, а затем и политическую независимость, продолжал оставаться земледельческой страной. В хозяйстве Йемена взаимно сочетались богарное земледелие и искусственное орошение. Периодически вы[1]падавшие дождевые осадки давали достаточное количество влаги для посевов и садов, а система плотин и водоемов обеспечивала хранение дождевой воды и ее постепенное расходование по оросительным каналам в течение всего года. Самое крупное водохранилище в горах Йемена было ограждено знаменитой Марибской плотиной. В VI веке эта плотина прорвалась, что причинило большой ущерб йеменскому сельскому хозяйству. Но эфиопский наместник сумел мобилизовать трудовую энергию населения, чтобы восстановить ее. Видимо, после этого бедствия размеры оросительной системы уменьшились и техника орошения снизилась. Йеменские земледельцы были вынуждены расширять посевы засухоустойчивых растений вроде дурры (проса), которую стали сеять наряду с пшеницей. 

До наших дней со времен глубокой древности в Йемене сохранилось террасное земледелие. Посевы расположены по плодородным склонам гор в виде террас, возвышающихся одна над другой и орошаемых из запасов дождевой воды, собранных в водоемах и постепенно поступающих на поля по маленьким каналам. В наше время на многих таких террасах расположены насаждения кофейного дерева, которое было ввезено в Йемен из Эфиопии в XIV веке. Следовательно, в изучаемый нами

[62]

период кофе, получивший впоследствии широкое распространение в Аравии, совершенно не был известен. Но финиковая пальма н виноградная лоза культивировались в Йемене с эпохи древности. Большое значение имело выращивание красящих растений, дававших красители для ткацкого ремесла. 

Наряду с текстильным ремеслом в Йемене было развито дубление и обработка кожи, которая славилась по всей Аравии своим высоким качеством. Один арабский поэт, описывая физические достоинства своей верблюдицы, говорит, что «ее губы как будто выделаны из йеменской кожи, которая не морщится» 54. Высоко цени[1]лось также йеменское оружие, особенно мечи, и панцири. Другой доисламский арабский поэт Тааббата Шарран, описывая фантастическую встречу в пустыне с оборотнем, злой ведьмой, которая сделала прыжок в его сторону, говорит: «Но тут над ней во мраке ночи блеснул йеменский мой клинок» 55

Соседний с Йеменом Хадрамаут тоже был известен европейским античным писателям как страна, производящая благовония. Средневековые арабские географы дают мало сведений о Хадрамауте, который, будучи расположен на отдаленной периферии Халифата, вдали от его экономических и культурных центров, не особенно интересовал их. Но можно с уверенностью полагать, что в изучаемый нами период в этой стране, как и в соседнем Йемене, было развито ирригационное земледелие, продолжавшее существовать там и в XIX веке. От[1]крывший эту страну для Европы ученый-путешественник Вреде был поражен и очарован развитым земледелием и богатой растительностью внутреннего Хадрамаута. В большой долине, проходящей по этой стране с востока на запад, и в ответвляющихся от нее многочисленных вади он любовался хорошо орошенными и обработанными полями, на которых произрастали пшеница и дурра, пальма, арей (род тополей) и другие деревья, обвитые лианами; на лугах он видел много домашнего скота. По склонам вади «поднимаются амфи-

_____

54. А. Крымский, Арабская Литература в очерках и образцах, М., 1911 (литогор), стр. 184 

55. С. Ю. Олферьев, Из области древнеарабской лирической поэзии, - "Юбилейный сборник в честь Всеволода Федоровича Миллера", М. 1990, стр. 269.

[63]

театром города н селения, между которыми расположены отдельные хозяйства и могилы святых». Технику орошения посевов и садов местное земледельческое население унаследовало от своих предков и нередко даже пользовалось ирригационными сооружениями, созданными давно исчезнувшими поколениями. Такие сообщения Вреде в Европе были встречены с недоверием и даже насмешками. Но последующие европейские путешественники по Хадрамауту положили конец неверным представлениям об этой стране как «обители смерти» 56

К востоку от Хадрамаута расположена Махра, бедная область в которой нет ни пальм, ни посевов. Эта область издавна славилась своими быстроходными верблюдами-мехари, которых охотно покупали в других областях Аравии и за ее пределами. Быстрый бег и бурный темперамент этой породы верблюдов их продавцы объясняли тем, что на их верблюдиц налетали джины, от которых и получалось такое быстроногое потомство. Некоторые востоковеды полагают, что, вероятно, это были не фантастические духи пустыни, а одичавшие верблюды, жившие в песчаном безлюдье. 

В Омане земледелие было развито на плодородной прибрежной равнине ал-Батина, где наряду с культурой финиковой пальмы население занималось выращиванием хлебных злаков (в том числе, пшеницы) и овощей. Значительная часть Омана, занятая горами и пустынями, непригодна для земледелия. Однако и в этой части страны встречались оазисы, в которых под финиковыми пальмами были раскинуты возделанные поля и огороды. Богатая природа и высокая земледельческая культура Омана давали средневековым арабам основание сравнивать эту страну с садом. Земледелие (особенно в оазисах) было возможно благодаря наличию обильных подпочвенных вод, во многих местах находившихся на незначительной глубине 57. По сообщениям средневековых арабских географов, Оман — страна, в которой много пальм и фруктов (бананы, гранаты и др.). 

Очень важной и известной земледельческой областью Аравии в V—VI веках была Йемама, или Джавв ал-Йема[1]

_____

56. В. А. Крачковская, К столетию изучения Хадрамаута, — «Известия Всесоюзного географического общества», т. 75, вып. 4, М.-Л., 1943. стр. 31—45. 

57. J. R. Wellsted, Travels in Arabia, vol. I, London, 1838. 

[64]

ма (долина ал-Йемамы). Территория и границы этой области точно неизвестны. Возможно, она простиралась по склонам Арида и вдоль вади Ирд в юго-восточной части Неджда; с востока ограничивалась Дахной. Несомненно, это был очень обширный район, так как арабские географы IX—X веков приводят длинный список на[1]селенных пунктов, находившихся в Йемене, и указывают, что с ее населения взималась очень высокая сумма податей (510 тыс. динаров). Некоторые полагают (в их числе Филби), что в средние века значительная часть этой цветущей земледельческой области была разрушена сильным наводнением, причиненным ливневыми дождями. 

В Йемаме земледелие (преимущественно культура пшеницы) было основано на искусственном орошении. Проходивший через Иемаму вади содержал обильные грунтовые воды, находившиеся недалеко от поверхности. Йакут говорит о Йемаме как о земледельческой области, целые районы которой заняты под посевы. Филби сообщает об обширном оазисе Дилем, всецело засеянном пшеницей и ячменем. В последнее время культурная площадь в йемаме значительно сократилась вследствие наступления на нее движущихся песков из соседней пустыни 58. В начале VII века Иемаму населяло племя бенуханифа, которое получило большую известность в период начального ислама благодаря деятельности местного пророка Мусейлимы. Этот представитель и идеолог йемамских земледельцев, обращаясь к своим соплеменникам, говорил: «Засевающие пашню, собирающие жатву, молотящие пшеницу, мелющие муку, пекущие хлеб, разрезающие его на куски, съедающие куски с жиром и топленым маслом, вы лучше людей войлока и не хуже людей глины; свои пашни обороняйте, ищущему милости давайте убежище, дерзкого прогоняйте» 59. Из этих слов можно вывести заключение, что аравийские земледельцы считали, что они лучше кочевников и не хуже горожан. 

Наряду с обширными земледельческими областями немалое значение в экономике Аравии имели оазисы.

_____

58. В. В. Бартольд, Мусейлима, — «Известия АН СССР», 1925, № 12-15, СТР- 486-489 . 

59. Там же, стр. 502.

[65]

Под ними не следует понимать клочок земли, орошаемый родником и дающий жизнь нескольким пальмам. Такие ничтожные островки растительности, разбросанные в огромном песчаном море, существовать не могли, так как их заносили бы летучие пески. Лермонтовские «Три пальмы» — плод художественного воображения, не соответствующий реальной действительности. 

Оазис — это значительный по своему пространству район, в котором возделанные поля, сады и пальмовые рощи обильно орошаются водой из непересыхающих колодцев; их оседлое население проживало в деревнях, имевших базары, места привала караванов и святилища местных божеств; некоторые из этих населенных пунктов разрастались в города. О размерах и значении оазисов можно судить по таким земледельческим районам, как Касым и Джауф (Джоф). 

В Хиджазе наиболее крупным оазисом был Иасриб (Ясриб), который еще до возникновения ислама стали называть Мединой, т. е. городом. На территории оазиса, ограниченной бесплодными харрами, было разбросано несколько селений-деревень, «даров» (т. е. совокупность жилищ, находившихся в совместном владении какого-либо рода), и отдельных домов. Эти поселения и жилища были отделены одно от другого пальмовыми рощами, огородами и возделанными полями с посевами пшеницы и ячменя. 

Другим крупным населенным пунктом был г. Таиф, славившийся своими садами и иногда называемый городом-садом. Его искусные садоводы и огородники снабжали фруктами и овощами жителей Мекки. В Севером Западной Аравии, недалеко от южных границ Сирийской пустыни, была расположена группа оазисов, каждый из которых имел сходство с Мединой, но уступал ей размерами своей культурной площади. 

При изучении хозяйства Аравии V—VI веков нельзя упускать из виду наличие и деятельность полуоседлого-полукочевого населения. Несомненно, что в Аравии в течение тысячелетий происходил процесс медленного оседания кочевников на землю. Это были племена, кочевья которых обычно прилегали к большим оазисам или к земледельческим областям, возделывали и засевали отдельные участки плодородной земли. После этого большая часть племени, оставив несколько семей для 

[66]

ухода за посевами и для охраны их, откочевывала со своими стадами в степь. Ко времени жатвы племя возвращалось к засеянному полю и производило уборку и обмолот. Иногда оно оставалось при своем поле па всю зиму, а весной, после посевных работ, снова переходило к кочевничеству. Некоторые племена владели только пальмовыми рощами, к которым они прикочевывали на время сбора плодов. 

Таким образом, в Аравии V—VI веков мы наблюдаем наличие кочевого скотоводства и земледелия. На это обратил внимание К. Маркс. «У всех восточных племен,— писал он, — можно проследить с самого начала истории общее соотношение между оседлостью одной части их и продолжающимся кочевничеством другой части» 60

Родоплеменная организация арабов. В V—VI веках арабы (по крайней мере подавляющее большинство их, за исключением оседлого населения Йемена) находились в стадии первобытнообщинных отношений. Государство с его учреждениями еще не образовалось в этом доклассовом обществе. Арабы жили в условиях родоплеменного строя, при котором единственной организацией было объединение людей, основанное на кровно[1]родственных связях. Все население Аравии, как кочевники, так и оседлые, распадалось на отдельные племена, а каждое племя (в зависимости от его численности и размеров территории его расселения) состояло из большого или малого числа кланов и родов. 

По представлениям арабских генеалогов («знатоков родословий») VII—VIII веков, все арабы вели свое происхождение от библейского Авраама (по-арабски — Ибрахим). Родоначальником северных арабов считался сын этого патриарха Исмаил, а южных арабов — Иактан, которого отождествляли с арабским Кахтаном. Вторую из двух основных групп арабских племен считали «на[1]стоящими арабами» — ал-араб ал-ариба, а первую - «арабизированными арабами» — ал-араб ал-мутаар[1]риба или ал-араб ал-мустариба. Каждая из двух основных групп состояла из многих племен. Каждое племя имело свое название, а наиболее крупные племена в ходе расселения на Аравийском полуострове и за его 

____

60. Маркс — Энгельсу, 2 июля 1863 г., — К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, изд. 2, т. 28, стр. 214. 

[67]

пределами распадались в свою очередь на самостоятельные племена, каждое из которых принимало новое название. Расселение племен, начиная со второй половины I тысячелетия до н. э., происходило с юга на север и захватило степные и полупустынные области соседних стран — Месопотамии, Сирии и Египта. Сведения о движении арабских племен в обратном направлении, т. е. с севера на юг, не содержат ни народные предания, ни письменные источники. 

Теперь уже вполне доказана несостоятельность старых понятий, что род, входивший в состав племени, является не чем иным, как только естественно разросшейся семьей. Робертсон Смит показал, что представления, или «теория», арабских генеалогов, разработанная ими в I веке хиджры, не соответствует исторической действительности, отраженной в доисламской поэзии. Он полагал, что арабский род не был объединением кровных родственников, а представлял собой группу, среди членов которой были запрещены вражда и столкновения, приводившие к кровопролитию. В то же время в этой группе, носившей свое собственное название, каждый взрослый мужчина был обязан участвовать в кровной мести: мстить убийце своего сородича и защищать убийцу, принадлежащего к его роду. Признание взаимного родства членами группы, которые называли друг друга «братьями», не может служить доказательством действительного родства. «Брат» и «братство» в семитских языках — слово с довольно неопределенным и расплывчатым значением, а у арабов «братьями» могли считаться по взаимному соглашению люди, кровно не связанные между собой. Далеко не все племена назывались по имени их родоначальников, хотя бы и легендарных. Названия большинства племен происходили от названий тотемных животных, от топонимических наименований и от имен божеств. Генеалоги же превратили все это в имена фиктивных родоначальников. 

Критическое исследование Р. Смита имеет большое научное значение. Но он излишне увлекся, придав своей критике универсальный характер. Нельзя отрицать того факта, что родственная связь была мощной общественной силой. Все дело в том, что род состоял не только из кровных родственников, но в него входили также люди, приобретшие родство другим способом. Таким было 

[68]

прежде всего побратимство, при котором член другого племени и даже чужак из другой страны мог стать «братом» одного из членов данного рода после выполнения некоторых сакральных действий. Ритуал побратимства у арабов был известен уже Геродоту (V век до н. э.) 61. Покровительство, оказанное родом какому-нибудь иноплеменнику и даже иностранцу, также давало право родства. 

Что касается племени, то обычно не все составлявшие его рода были связаны кровным родством. Иногда в состав племени включался род или группа людей, ранее принадлежавших к другому племени, путем клятвенного соглашения. Следовательно, племя являлось не только родственным, но и политическим союзом. 

Арабский род, или клан, жил в своем становище (хайй), состоявшем из палаток, или шатров (бейтов); каждый бейт служил жилищем отдельной семье. В обычном становище насчитывалось 100—150 палаток, но иногда их число доходило до 500 62. Оседлые арабы жили в мазанках, составлявших деревни или городские кварталы. Все члены таких территориально-родственных объединений составляли ахл (сородичи), или каум. Бедуины отдельного становища кочевали совместно. Племена состояли из родов, или кланов, численность членов которых определяла могущество и межплеменное влияние того или иного племени. 

Во главе каждого племени стоял его предводитель - сейид (что значит господин); в более близкое к нам время его стали называть шейхом. Отдельные кланы и большие группы кочевников тоже имели своих сейидов. В мирное время сейид ведал перекочевками, выбирал место для становища, был представителем своего племени и вел от его лица переговоры с другими племенами, разбирал споры и тяжбы своих соплеменников (если в племени не было судьи), иногда и очень редко выполнял обязанности служителя религиозного культа. В набегах и на войне сейид командовал вооруженным отрядом своего племени; тогда он назывался раис (главарь). 

_____

61. Геродот, История в девяти книгах, пер. с греческ. Ф. Г. Мищенко предисловием и указателем, кн. III, М., 1885, стр. 8. 

62. JHenningerLa societe bedouine ancienne, — «L'antica societa beduina», Rome, 1959, p. 81.

[69]

Сейид председательствовал на собрании (меджлис, или надва), па котором наиболее богатые, знатные или влиятельные члены племени разрешали все текущие дела. Обязанностью сейида был прием гостей и угощение всего племени. Еще большие расходы вызывали у сейида выкуп соплеменников, попавших в плен к другому племени, и уплата виры (дайа) за убийство родственникам убитого иноплеменника. При сейиде обычно находился поэт — шаир (в то время это арабское слово значило «ведун»), постоянно проживавший в племени или временно пользовавшийся его гостеприимством; по понятиям тогдашних арабов, стихотворные произведения шанра не только имели хвалебное значение, но и могли оказывать магическое воздействие, так как считалось, что он имел общение с джинами. При сейиде всегда находился кахин (жрец), если племя имело идола. 

Каждое племя (а то и большой клан) было вполне самостоятельной, ни от кого не зависимой организацией. Безопасность ее членов и неприкосновенность их собственности обеспечивались неизменной взаимной защитой всех соплеменников. Любой житель Аравии, оказавшийся вне рода и племени и лишенный их защиты, мог быть совершенно безнаказанно убит, а его имущество разграблено. Поэтому араб, изгнанный из своего рода и племени или бежавший из него (например, после совершения какого-либо преступления), искал покровительства и защиты в другом племени. Он становился маула (клиентом) сейида или другого влиятельного члена этого племени; его называли дахил (буквально «вошедший», т. е. ищущий покровительства). Этим же обстоятельством объясняется сохранение древнего института побратимства. Это же побуждало рабов, получивших освобождение, оставаться в племени на положении маула, чтобы не оказаться совершенно беззащитными. 

В случаях убийства, ранения или физического оскорбления члена племени все его соплеменники были обязаны мстить, причем не только виновнику убийства, ранения или оскорбления, но и всем членам рода и племени, к которым принадлежал виновник. Это было наиболее сильным проявлением родоплеменной солидарности и взаимопомощи, при которой каждый член племени считал себя ответственным за поступки своих со[1]племенников. Как сказал поэт Дурейд ибн ас-Симма: 

[70]

Я — один из племени джазийя; если оно блуждает, я блуждаю вместе с ним, а если оно идет правильным путем, я иду вместе с ним» 63. Кровная месть (cap) между отдельными племенами, иногда затягивавшаяся на несколько десятилетий, приносила большой людской и материальный ущерб. Поэтому в изучаемый нами период стали прибегать к выкупу крови (дийа) из расчета до ста верблюдов за человеческую жизнь. Родоплеменная солидарность выражалась в асабийи, которую Ибн Халдун определяет как чувство общности, основанное на кровном родстве. Будь верен своему племени, говорит другой арабский писатель, его требования к своим членам настолько сильны, что заставляют мужа отдать свою жену. 

Каждый род распадался на большое или малое число семей. Семья жила в отдельной палатке, хозяином которой признавался глава семьи. Взрослый сын, вступив в брак, уходил из палатки отца и ставил рядом с ней свою палатку, в которой он становился хозяином. Арабская семья была патриархальной. При завершен[1]ном разделении труда между полами вся тяжесть домашних работ ложилась на плечи жены и дочери, если у них не было рабыни. Но женщина, особенно у бедуинов, еще пользовалась свободой и относительной самостоятельностью; во всяком случае она еще не стала объектом частной собственности. 

Ранее существовавшие формы брака и семьи сохранились только в виде незначительных и быстро отмиравших пережитков. Промискуитет не оставил никаких следов в быте. Полиандрия в ее чистом виде тоже не сохранилась. Тогдашние арабы могли воспринимать как исторический анекдот сообщение Страбона, что одна йеменская царевна одновременно состояла в браке с 15 братьями. 

Пережитки матриархата выражались, например, в нередких случаях матрилокального поселения мужа: при парном браке женщина, вступив в него, оставалась жить в своем роде, у своих родителей, а муж временами на-

____

63. F. Gabrieli' La letteratura beduina preislamica. — ibid., p 102. 

[71]

вещал ее; дети от такого супружества оставались в племени жены и назывались по матери (сын или дочь такой[1]то, а не такого-то). Сохранение этой формы брака объясняется частыми и продолжительными отлучками муж[1]чин, сопровождавших верблюжьи караваны. Сходным с таким браком можно признать брак с женщиной, имевшей свою палатку, владелицей которой она являлась. Ей принадлежала инициатива развода: она поворачивала палатку так, что вход в нее оказывался в противоположной стороне, и это показывало, что брак расторг[1]нут; или же такая женщина вручала своему мужу палатку и копье, давая ему понять, что их сожительство кончилось и что ее бывший муж отныне должен жить и охотиться самостоятельно. 

Пережитки полиандрии выражались в такой форме брака, при котором женщина, владелица палатки, со[1]стояла в супружеских отношениях с несколькими мужчинами; каждый из них жил в ее палатке в течение периода между двумя месячными очищениями; во время регул она вывешивала над своей палаткой красную тряпку, и ни один из ее мужей не входил в ее жилище; если у нее рождался ребенок, она указывала, кто его отец. 

Отмиравшие пережитки полиандрии уже не наблюдались в VII веке. Но довольно распространенная полигамия (многоженство) сохранилась и после распространения ислама в мусульманском обществе. Многоженство, осуществить которое далеко не каждый араб имел материальные возможности, объяснялось, между прочим, желанием мужа иметь многочисленных сыновей. К этой форме брака следует отнести также связи женатых мужчин с рабынями. Сыновья, происходившие от таких связей, были полноправными, если отец признавал их своими детьми. 

Другой формой многоженства были временные браки, заключавшиеся на условленный срок в несколько месяцев, дней или даже часов. Распространение таких браков объяснялось участием многих мужчин в караван[1]ной торговле; они обзаводились временными женами в населенных пунктах, в которых караваны делали иногда довольно продолжительные привалы. Проф. А. Ламменс утверждает, что богатые мекканские купцы-караванщики имели в некоторых таких пунктах целые гаремы. 

[72]

Впоследствии временный брак был легализован в шиитском исламе под названием мута. 

В изучаемый нами период арабы допускали как экзогамные, так и эндогамные браки. Пожалуй, они оказывали предпочтение первым из них, так как, по их наблюдениям, от браков с девушками и вдовами из других племен получалось более здоровое и сильное потомство. К тому же брак с женщиной из своего племени допускал вмешательство родителей и близких родственников жены в ее семейную жизнь, что приводило к ссорам и недоразумениям. Поэтому широкое распространение получил обычай умыкания невест, конечно, с их предвари[1]тельного согласия. 

Как сообщает Шахрастани, при выходе женщины замуж за иноплеменника ее сородичи провожали ее таким неблагожелательным напутствием: «Да не будет легким разрешение твое, да не родишь ты мальчиков. Ты приблизишь к нам чужаков и родишь врагов» 67. Бедуин радовался рождению сына не меньше, чем появлению на свет жеребенка от породистой кобылицы (если она у него имелась). Но рождение дочери бедуин (особенно малосостоятельный) воспринимал как несчастье и даже как позор. В ряде произведений доисламской поэзии ярко отразились горести отца и жалкое положение дочери. Бывали случаи (правда, видимо, редкие) убийства младенцев женского пола в тяжелые голодные годы; их живыми зарывали в землю. Такое проявление безнадежной жестокости уже не наблюдалось после возникновения ислама. В XIX веке бедуины считали вы[1]думкой рассказы европейских путешественников о случаях детоубийства в прошлом. 

_____

67. См. «Происхождение ислама». Хрестоматия, сост. Евг. Беляев, М.—Л.. 1931. стр. 87.

[73]

Цитируется по изд.: Беляев Е.А. Арабы, ислам и арабский Халифат в раннее средневековье. М., 1966, с. 55-73.

Рубрика