Приамурье в XVII веке: цинская агрессия

Приамурье в XVII веке: цинская агрессия

В апреле 1670 года в Нерчинск прибыл цинский гонец Шаралдай, который вручил воеводе Д. Д. Аршинскому грамоту цинского императора Сюань Е (девиз годов правления Канси, 1662—1722), в которой содержалось предложение отправить в Китай послов, «чтоб нам переговорить с очи на очи», а заодно захватить и Гантимура [69, с. 272].

Д. Д. Аршинский немедленно отправил в Пекин посольство, возглавленное казачьим десятником И. Миловановым. Русские представители были допущены на

[51]

аудиенцию к императору и, возвратившись, привезли еще одно послание Сюань Е. Это послание, переведенное людьми, плохо понимавшими маньчжурский текст, гласило, что пинский император хотел послать в Приамурье войско, но, узнав, что там живут подданные русского государя, а не беглые разбойники, «воевать не велел» [69, с. 276].

Несмотря на прозрачный намек о возможности военных действий, послание Сюань Е в целом выглядело довольно миролюбиво. Лишь спустя несколько лет с помощью иезуитов в Пекине был сделан новый перевод, в котором оказалось существенное добавление, придававшее посланию угрожающий характер: «И ныне, буде ты хочешь в миру жить, посылай к нам беглеца Гантимура» [69, с. 411].

Свои угрозы цинские власти подкрепили рядом военных демонстраций. Так, в феврале 1671 г. ясачные эвенки сообщили в Якутск, что Н. Черниговский в Албазине «обсажен накрепко от богдойских людей» [69, с. 281]. Якуты и эвенки, платившие ясак русским властям, сообщали о попытках маньчжуров переманить их в цинское подданство, о самовольном взятии с них ясака [69, с. 281], а в апреле 1672 г. букейский фудутун Монготу (селение Букей на р. Нонни, которое русские называли «Наунскими селами»), прибывший в окрестности Нерчинска с военным отрядом, открыто требовал перехода нерусских народностей в цинское подданство, угрожая в ближайшем будущем войной. «И ныне, — сообщал Д. Д. Аршинсюий, — под нерчинскими острогами во всех иноземцах стоит шатость, а служилых де людей в нерчинских острогах мало» [69, с. 301].

Енисейский воевода К. А. Яковлев в июне того же года послал в Нерчинск две маленькие пушки и 50 ядер к ним; якутский же воевода в августе отправил в Нерчинск 10 человек [69, с. 229, 302—303]. Это было все, чем могли помочь соседние сибирские воеводы, сами 

[52]

постоянно жаловавшиеся на «конечное малолюдство» в острогах.

Именно в этот сложный момент русское правительство предприняло очередную попытку установить официальные дипломатические отношения с Цинской империей. В феврале 1673 г. главой русского посольства в Китай был назначен переводчик Посольского приказа Н. Г. Спафарий (Милеску); подготовка посольства длилась два года.

Спафарию была вручена грамота царя Алексея Михайловича цинскому императору, в которой выражалось желание русского правительства быть с цинским правительством «в приятной дружбе, любви и безурывных ссылках». В грамоте сообщалось, что в Москве получены цинские послания, но они, за отсутствием знатоков китайского языка, не прочитаны. А потому «для наших великого государя дел и для выразумения, о чем ваше ханово требование», и отправлено русское посольство. Цинскому правительству предлагалось отправить в Россию посольство, которому был обещан радушный прием [69, с. 334].

В своих действиях Спафарий обязан был руководствоваться наказной памятью, данной ему 28 февраля 1675 г.: он должен был выяснить наиболее удобные пути в Ци-нскую империю, узнать, с кем она граничит, какие русские товары пользуются спросом в Китае и что можно вывозить оттуда, а также намерено ли цинское правительство придерживаться мирных отношений с Русским государством [69, с. 335—346].

Наказная память Спафарию не содержала пунктов, касавшихся пограничных дел или вопросов территориального размежевания между двумя державами. Это обстоятельство на первый взгляд кажется несколько странным, особенно если учесть тревожную обстановку в Приамурье. Однако в выписке о путях в Цинскую империю (составленной специально для Спафария в

[53]

Посольском приказе) говорилось, что вдоль реки Аргуни живут «государевы ясачные люди», между реками Ган и Хайлар кочуют подданные халхаского правителя Цэ-цэн-хана (Халха в тот период еще не входила в состав Цинской империи). Цинское влияние не распространяется дальше населенного пункта Букей на р. Нонни [69, с. 326]. Таким образом, русское правительство не видело необходимости в разграничении русских и цинских владений, поскольку рубежи двух государств еще не сблизились вплотную.

Весной 1675 года посольство Спафария отправилось в путь. Добравшись до Тобольска, Спафарий узнал, что двигаться через Монголию небезопасно из-за войны, начавшейся между монгольскими феодалами [69, с. 347]. Поэтому он избрал путь в Пекин через Маньчжурию. В декабре 1675 года русское посольство прибыло в Нерчинск, а 15 мая 1676 года в Пекин.

Цинские чиновники попытались сразу же запугать русского посла, заявив ему, что если в послании русского даря будет обнаружено что-либо неприятное для Цинов, то Спафария приказано отправить назад, а цинским полководцам «собирати войско, сколь мочно великое, и итить под Нерчинской и под Албазинский остроги и их до основания разорить, потому что ведаем по скольку человек живет в них». Спафарий ответил: «Почто он поминает разорение острогов? Ведают они и сами, как осадили Камарский острог, что взяли? А мы войною не хвалимся, а и бою их не боимся ж» [69, с. 373].

Камнем преткновения во время русско-китайских переговоров был вопрос о Гантимуре. Спафарию вновь и вновь приходилось доказывать цинским представителям, что «Гантимур никогда у них в подданстве не был, кроме того, что приезжал к ним на время и опять возвратился в Нерчинской» [69, с. 416]. Упорство цинской стороны в столь незначительном, казалось бы, 

[54]

вопросе, как «дело Гантимура», очень точно разъяснил русскому послу близкий к пекинскому двору иезуит Вербист. По его словам, Цины намерены начать военные действия против русских поселений в Приамурье, и потому любое решение русского правительства относительно Гантимура будет на руку маньчжурским правителям: если русские выдадут Гантимура, за ним уйдут и прочие ясачные племена, а тогда незачем будет держать в Приамурье служилых людей; если же русские не выдадут Гантимура, то Цины, зная о нехватке людей в русских острогах, используют «дело Гантимура» как повод к войне [69, с. 433].

В конце августа 1676 г. цинские сановники сообщили Спафарию, что отныне в Китай не будут допускаться ни русские купцы, ни послы до тех пор, пока русский царь не исполнит три условия: «1-е, чтоб Гантимура послал сюды с послом своим; 2-я, чтоб тот посол был самой разумной и чтоб он делал все, что прикажем по нашему обычаю, и в ни чем не противился; 3-я, чтоб все порубежные места, где живут вашего великого государя порубежные люди, жили всегда смирно» [69, с. 441].

На вопрос Спафария, будет ли ему дана ответная грамота, цинские чиновники сообщили, что грамота будет составлена в духе обращения к зависимому, вассальному от Китая государству [69, с. 446]. Разумеется, Спафарий отказался принять эту унизительную для чести и достоинства суверенного Русского государства грамоту, и весной 1677 г. русское посольство вернулось в Нерчинск. Спафарий передал албазинцам приказ, чтобы они жили «от богдойских людей с великим бережением и опасою денно и нощно с караулы и на остроге снаряд пороха и свинец велел запасать» (цит. по 1[95, с. 99]).

Русское правительство, получив информацию Спафария о ходе русско-китайских переговоров и положе- 

[55]

нии в Приамурье, Не сразу осознало опасность ситуации на Дальнем Востоке. Внимание русского правительства было поглощено тяжелой борьбой с Турцией и Крымом за Левобережную Украину (русоко-турецкая война 1676—1681 годов), а также антифеодальным народным движением. В этих условиях положение в далеком Приамурье казалось вполне терпимым; к тому же Спафарий привез ответные подарки от цинского императора. Русское правительство ограничилось тем, что дало нерчинским властям довольно неопределенное указание строить впредь остроги там, где «с Китайским государством и иными немирными землями и впредь ссоры не чаять» [32, т. 7, с. 368].

Сразу же после отъезда посольства Спафария из Пекина Цины начали интенсивную подготовку к войне с русскими в Приамурье. Основной опорной базой цин- ской экспансии стал населенный пункт Гирин (Цзи-линь), где еще в 1661 г. предшественник императора Сюань Е — император Фу Линь (девиз годов правления Шуньчжи, 1644—1661 гг.) учредил кораблестроительную верфь [63, с. 563]. В 1674 г. Гирин получил статус города, и там был учрежден речной экипаж, в который помимо командного состава входило 250 матросов и 45 мастеровых, выстроивших 30 военных судов и 80 судов для перевозки провианта [63, с. 563].

Гирин занимал исключительно выгодное стратегическое положение: он был расположен недалеко и о г старой маньчжурской вотчины Мукдена (Шэньяна), и от крайнего административного центра Цинской империи на севере — Нингуты. Из Гирина можно было доплыть по Сунгари до Амура или же по р. Нонницзян до ее истоков, откуда было совсем близко до Верхнего Амура. В 1676 г., т. е. в год посольства Спафария, в Гирин из Нингуты был переведен цзянцзюнь (генерал-губернатор); тогда же туда было переселено 100 семей ссыльных китайцев из Чжили и других провинций.

[56]

Ссыльные построили 40 военных судов и несколько десятков более мелких судов. «На них происходили ежедневные упражнения в примерном морском бое, на случай войны с русскими (лао-цянь)» [63, с. 570].

Накапливая силы в Маньчжурии, Цины по-прежнему проводили провокационную политику в Приамурье. Они совершали грабительские набеги на русские поселения в Приамурье.

В марте 1681 г. к стенам Албазина прибыл отряд цинских войск, возглавляемый чиновниками из Букея. Они потребовали у казаков объяснения по поводу строительства на реке Зее русского острога, который якобы мешал цинским чиновникам ездить собирать ясак. Албазинцы послали в Букей для переговоров делегацию во главе с казачьим десятником Ю. Лабой; он заявил, что местное население, проживающее по Зее, признало русское подданство и платит России ясак, поэтому цинские претензии безосновательны. Маньчжуры в ответ объявили район Зеи своей «исконной» землей и потребовали вывести оттуда русских людей, угрожая войной [95, с. 118—119].

Слухи о готовившейся агрессии Цинов в Приамурье становились все более настойчивыми: так, в марте 1681 г. дауры сообщили албазинским властям, что цинские войска придут к Албазину по Амуру на судах, а также берегом на лошадях и что в союзниках у них «черные мунгалы». Хотя сведения эти были довольно точными, однако нападения цинских войск до 1683 г. не произошло. Цины еще не были готовы к войне, они плохо знали географию Приамурья, где им предстояло сражаться, не представляли военных возможностей противника.

Для выяснения всех этих вопросов была отправлена специальная экспедиция, возглавленная фудутуном Лантанем и гуном Пэнчунем.

В декабре 1682 г. нерчинский воевода Ф. Д. Воей- 

[57]

ков получил сообщение из Албазина, что туда пришел конный маньчжурский отряд численностью 1000 человек, причем, к удивлению албазинцев, маньчжуры «ехали смирно и русских людей никого не били и не грабили». Командиры отряда сообщили, что они приехали просить о выдаче им нескольких беглых из «Наунских сел». Когда албазинский приказчик И. Семенов отказал им в этом, маньчжуры уехали вниз по Амуру [32, т. 10, с. 228].

Цель приезда манчжурского отряда была совершенно ясна албазинцам: «И то де знатное дело, что они приехали в Албазинский острог не для беглых мужиков, для осмотру Албазинского острога и каковы крепости и много ли де в Албазинском есть русских людей» [32, т. 10, с. 229].

В январе 1683 г. фудутун Лантань подал императору донесение о результатах разведывательной экспедиции. Он сообщил, что сухопутные дороги в Приамурье довольно неудобны: можно ехать на лошадях, но тяжелые грузы нужно доставлять на судах по воде. Лантань считал, что для захвата Албазина следует использовать не менее 20 пушек европейского образца (хунъипао). Он также сообщил, что на Амуре уже имеется 40 больших и 26 малых судов [70, с. 690—691].

Император Сюань Е признал, что еще не время выступать в поход, следует более тщательно подготовиться к войне, в частности построить городки вблизи Амура [70, с. 691]. В том же году на правом берегу Амура, против устья Зеи, была построена крепость Айгунь, при устье р. Хумаэрхэ — крепость Хумара, а между ними — крепость Эсули [70, с. 664].

Маньчжуры явно переоценили военные возможности русских поселенцев. В русских острогах ощущалась острая нехватка людей и оружия. В 1683 г. русское правительство вынуждено было предпринять некоторые меры по усилению обороноспособности Приамурья. Ени- 

[58]

сейскому воеводе К. О. Щербатову было приказано создать особый полк, в который набирались добровольцы из разных сибирских острогов; каждому добровольцу давали жалованье 10 руб. и пищаль. Из Тобольска было прислано 350 человек, из Туринска — 30, из Верхотурья и Тюмени — 220 [17, т. 5, с. 185].

В июне того же, 1683 г. отряд албазинских казаков под командованием Г. С. Мыльникова, плывший по Амуру на Бурею, встретился близ устья Зеи с цинской флотилией. Большая часть отряда была взята в плен. С двумя пленными, М. Яшиным и И. Енисейцем, цинские власти отправили послание императора Сюань Е, в котором земли дауров, солонов, а также фэйяка и цилэр (собирательные маньчжурские названия для целого ряда приамурских народностей) объявлялись цинскими, а русским под угрозой физического истребления предлагалось вернуться «на свои прежние земли» [70, с. 665]. Таким образом, Цины, пытаясь «обосновать» свои агрессивные замыслы, объявляли себя защитниками не только угнанных ими же в Маньчжурию дауров и солонов, но и фэйяка и цилэр.

Когда послание было зачитано албазинцам, они единогласно заявили, что скорее умрут, но острог не покинут, хотя «всяких чинов люди тужили, что де в Албазинском остроге в государезе казне пороху и свинцу и оружия и пушек гораздо скудно» [32, т. 2, с. 83].

М. Яшин и И. Енисеец рассказали, что маньчжуры выстроили «новый город» на правом берегу Амура, близ устья Зеи, в двух неделях пути от Албазина; они видели там несколько пушек, множество судов и солдат [32, т. 2, с. 82].

Этот «новый город», Айгунь (ныне Хэйхэ), использовался маньчжурами как основная база в период военных действий на Амуре: там был размещен гарнизон, создавались запасы продовольствия, с помощью военных поселенцев распахивались поля. Оттуда цинские 

[59]

войска в начале 1684 г. стали совершать набеги на мелкие и отдаленные русские остроги: в феврале был разгромлен Верхозейский острог [95, с. 126] и одновременно — русские поселения на р. Бурее [70, с. 668]. Следует отметить, что командиру цинского отряда, направленного на Бурею и Амгунь, было дано указание: «Если же русские, услышав о приближении отряда, заранее уйдут, то отряд, воспользовавшись этим случаем, пусть умиротворит тамошних хэчжэнь и других туземцев, которые еще не совсем покорны нам» (цит. по [193, с. 8]). Очевидно, коренное население Нижнего Амура не желало подчиняться непрошеным «защитникам», хотя, разумеется, без помощи русских не могло оказать серьезного сопротивления маньчжурам.

Летом 1684 г., как сообщил албазинский казак Д. Фунтосов, маньчжуры выставили караул на Амуре, примерно на равном расстоянии от «нового города» Айгуня и Албазина («конною ездою восемь дней»). Узнав об этом, албазинцы стали готовиться к обороне: «А около де Албазинского острогу служилые люди учинили вал земляной и кругом валу выкопали >ров две сажени косых» [32, т. 11, с. 174]. Летом же 1684 г. воеводой Албазина был назначен А. Л. Толбузин; при его отправлении в Албазин нерчинский воевода И. Е. Власов выдал ему 8 пудов свинца, да местные торговые люди «купили у всяких чинов людей на свои деньги и дали ему же, Алексею [Толбузину], 7 пуд пороху, 5 пуд свинцу» [32, т.11, с. 174]. Прибыв в Албазин, А. Л. Толбузин сообщил в Нерчинск, что в Албазине живут 350 служилых и промышленных людей, а вокруг города — 97 пашенных крестьян [262, с. 119—120].

Цинская разведка предполагала, что в Албазине и Нерчинске проживает по 500—600 человек. Маньчжуры знали, что у албазинцев не осталось судов, что для защиты города сооружен дополнительный деревянный палисад, что запасы продовольствия в городе невелики.

[60]

Сообщения разведки привели императора Сюань Е к выводу: «Русские, расселившиеся в Албазине и Нерчинске, занимаются только земледелием. Если мы захватим 'их хлеба, они не смогут длительное время продержаться» [70, с. 669].

Поэтому в июне 1684 г. император приказал цзян-цзюню Сабсу, командовавшему войсками на Амуре, подойти к Албазину и скосить все хлеба на полях русских, не дав им убрать урожай. Скошенный хлеб предполагалось либо увезти на судах, либо, если увезти невозможно, бросить в реку. Намечалось направить албазинцам очередное послание с угрозами, в котором сообщалось бы, что не только Албазин, но и Нерчинск якобы являются динскими землями, «захваченными» русскими [70, с. 669—670].

Однако Сабсу не исполнил приказа, испугавшись, очевидно, ложного сообщения цинской разведки о прибытии в Албазин еще 400 человек [70, с. 670]. Он сослался на сообщения пленных о том, что русские рано убирают урожай, и, таким образом, поход был бы бесполезным. Разгневанный Сюань Е сместил Сабсу с поста главнокомандующего, но поход пришлось отложить до следующего года [70, с. 672].

15 февраля 1685 года цинский император издал указ, в котором повторил стандартные обвинения в адрес русских поселенцев на Амуре и заявил, что «следует их немедленно уничтожить». Однако, отлично зная, что каждое слово его указа будет зафиксировано в исторических хрониках, Сюань Е лицемерно заявил, что «война — недоброе деяние и прибегать к ней следует, только когда к этому вынуждают». Император приказал передать жителям Албазина очередное угрожающее послание, в котором требовал «побыстрее вернуться в Якутск, который и должен служить границей» [70, с. 673]. Таким образом, Цины безосновательно стали претендовать на значительную часть Восточной Сибири.

[61]

К июню 1685 г. маньчжурские войска, сконцентрированные в Айгуне, были уже готовы к нападению. В начале июня конный отряд маньчжуров побывал под Албазином, очевидно, с разведывательными целями, а заодно угнал табун лошадей. Албазинцам оставалось лишь наблюдать за действиями маньчжуров, так как «послать в погоню за ними из Албазина, за малолюдством, некого, да и не на чем» [32, т. 12, с. 107].

10 июня 1685 года цинская армия уже захватила русские деревни и заимки по берегам Амура ниже Албазина и готовилась к нападению на острог. Перед штурмом жителям Албазина была передана через пленных Ф. Тельного и Г. Ситникова грамота императора Сюань Е на трех языках — китайском, русском и латинском. Ситников и Тельной рассказали: «А идут де тех богдойских людей на сте бусех, а на бусе де идет воинских людей по пятидесят человек, да конницы с тысячю человек и больши, а пушек с ними идет сто полковых да сорок ломовых больших и гранаток» [32, т. 12, с. 108—109]. Сообщая об этом нерчинскому воеводе И. Е. Власову, албазинский воевода A. Л. Толбузин просил помощи. Власов из своих скудных ресурсов выделил албазинцам две медные пушки весом 6,5 пуда и к ним 30 больших и 200 малых ядер, 8 пудов пороха, 7,5 пуда свинца, 10 пищалей и 300 кремней к ним, 43 бердыша. Вооружение должен был доставить казак А. Кондратьев. В то время в Нерчинске проживало более 330 человек. Воевода выделил из них 100 человек, дав каждому по пищали, по фунту пороха и свинца, и отправил на 11 стругах в Албазин [32, т. 12, с. 108— 109].

Но эта помощь опоздала. Опоздало и более солидное подкрепление — казачий полк из 600 человек, двигавшийся из Енисейска в Даурию: командир полка А. И. Бейтон не смог удержать казаков, погнавшихся в районе Верхнеудинска за монголами, отогнавшими 

[62]

несколько казачьих лошадей [105, с. 319]. В результате драгоценное время было потеряно.

12 июня Албазин уже был осажден цинокими войсками. 13 июня один из командующих маньчжурским войском, Лантань, послал в Албазин приказ: «Человеколюбие нашего императора безгранично, и он не может примириться [с необходимостью] дальнейшего кровопролития. [Вам] приказано возвратиться на ваши прежние земли» [70, с. 692]. Но жители Албазина не захотели подчиниться приказу «человеколюбивого» императора. По сообщению воеводы Тол бузина, «сидело в осаде в Олбазинском остроге служилых и торговых и промышленных людей и пашенных крестьян 450 человек, а с ними, богдойскими неприятельскими людьми, бились, не щадя голов своих, покамест было пороху и свинцу». Но оружия на всех не хватало: в остроге было лишь 300 пищалей и 3 пушки [32, т. 12, с. 110].

Силы же цинской армии, по словам захваченного в плен китайца, намного превосходили силы защитников Албазина: маньчжуры приплыли «на 100 бусах, а на бусе де было человек по 40 и по 50, с луками и с сулемами, в том числе работных без всякого ружья 1200 человек, а с пищалями де было... человек со 100»; по берегу реки пришло 1000 кавалеристов; у противника было 30 пушек больших и 15 малых [32, т. 12, с. 112— 113]. Таким образом, цинская армия состояла более чем из 5 тысяч человек.

15 июня маньчжуры заметили плот, плывущий по Амуру к Албазину, на котором находилось 45 русских (вероятно, крестьян из соседних деревень). Когда люди на плоту отвергли предложение маньчжуров сдаться, они были перебиты [159, с. 119].

Зная о малочисленности защитников Албазина, маньчжуры решили взять город штурмом. Цинская армия была разделена на пять отрядов, каждый из которых получил особое задание: двум отрядам было приказано 

[63]

подойти к южной (речной) стороне города, построить там земляные валы, расставить специальные осадные щиты (щиты изготовлялись из лиан в Фуцзяни, затем покрывались толстым слоем ваты). Третьему отряду было поручено открыть артиллерийский огонь с флангов по стенам города. Четвертый отряд должен был погрузиться на суда и следить, чтобы к Албазину не прибыло по Амуру подкрепление. Пятый отряд, вооруженный пушками хунъипао, должен был скрытно разместиться у северной стены города и открыть огонь: именно с этой стороны и предполагалось пойти на приступ [70, с. 692].

На рассвете 16 июня 1685 года маньчжуры пошли на приступ. Штурм продолжался до 10 часов вечера. По сообщению воеводы, во время штурма было убито русских «человек со 100 и больши, и башни и острог из пушек разбили, и служилых, и торговых, и промышленных людей, и пашенных крестьян от верхних и нижних боев (бойниц. — Е. Б.) отбили, и во многих местах в Олбазинском остроге церковь, и колокольню, и лавки, и хлебные амбары зажгли огненными стрелами» [32, т. 12, с. 110]. Несмотря на это, защитники Албазина продолжали сопротивляться.

По сообщению цинского источника, «поняв, что к городу нет возможности подступиться, Лантань предложил его сжечь. Для этого под стены были подложены собранный в окрестностях города хворост и дрова и подожжены» [70, с. 692]. Дальнейшее сопротивление стало невозможным; к тому же полностью кончились порох и свинец, и защитники Албазина вступили в переговоры с цинским командованием. Воевода Толбузин настаивал на том, чтобы албазинцы были пропущены с оружием и имуществом в Нерчинск; цинские начальники требовали ухода в Якутск, но затем согласились с Толбузиным.

Как только русские вышли из острога, маньчжуры, 

[64]

нарушив соглашение, отобрали у них имущество, оружие и продовольствие и стали уговаривать перейти в цинское подданство; но таких нашлось немного. Затем они отпустили албазинцев, и те отправились в Нерчинск. «Хлебных запасов и рогатого скота нет, — сообщал Толбузин нерчинскому воеводе И. Е. Власову,— идем наги и босы и голодны и питаемся травою и кореньем» [32, т. 12, с. 111]. В устье реки Уруши Толбузин отпустил 120 человек в Якутск, поскольку так было больше надежды, что не все умрут от голода. По дороге в Нерчинск албазинцев встретил отряд А. Кондратьева, шедший им на помощь [95, с. 143]. Маньчжуры следовали за албазинцами до Усть-Стрелки, а затем повернули обратно.

В Пекине торжествовали победу. Император устроил специальный прием, во время которого принимал поздравления от своих сановников и похвалялся собственной мудростью и прозорливостью. Сюань Е заявил: «Нынешнее дело искоренения русских как будто бы не имеет чрезмерной важности, однако все связанное с этим имеет огромное значение. Русские в течение 30лет беспокоили районы нашего Хэйлунцзяна и Сунхуацзяна, и места, захваченные ими, находятся в чрезвычайной близости от мест возникновения нашей династии. Если мы не искореним их, пограничное население не сможет жить спокойно и мирно» [70, с. 677].

Таким образом, разрушение Албазина — политического и хозяйственного центра русской власти на Амуре — не изменило цинских планов по «искоренению» русских. Император считал, что «необходимо разместить в здешних местах постоянные гарнизоны, чтобы внушать русским страх» [70, с. 692]. В августе 1685 года из министерства финансов, военного министерства и Ли-фаньюаня были посланы чиновники для измерения расстояния между Айгунем и Гирином. В докладе, представленном чиновниками, сообщалось: «По измерении 

[65]

нами расстояния от Улы-Гириня до Айхуня малою саженью в пять чи оказалось 1340 ли. Тут возможно соорудить 19 станций» [63, с. 543]. Итак, до 1685 г. Цины даже не знали точного расстояния до Амура. Что уж говорить о более отдаленных районах бассейна...

В августе того же года Сюань Е приказал направить в Удской острог грамоту «с приказом вернуть нашего Цзиэрмэнъа и других и более не вторгаться в наши земли» [70, с. 679]. Вскоре воевода Удокого острога А. Амосов получил это послание: «Вы ныне подите в Якуцкой острог, и Якутской острог рубежом поставьте, и там подите живите, и с тамошних иноземцев ясак берите, и в нашу землю впредь отнюдь не ходите» [32, т. 10, с. 262].

Итак, политика «усмирения» русских в Восточной Сибири продолжалась. Но пекинские стратеги, тщательно измерявшие расстояние до Амура, скрупулезно подсчитывавшие число людей и оружия в своих войсках и у противника, не учли морального превосходства русских людей, которые защищали свою землю и не намерены были ее никому отдавать.

[66]

Цитируется по изд.: Беспрозванных Е.Л. Приамурье в системе русско-китайских отношений. Хабаровск, 1986, с. 52-66.

Рубрика