Китай в первом десятилетии XXI века

Китай в первом десятилетии XXI века

Китай и кризис Юга

Анализируя успех Китая в 2000-е годы, Арриги подметил, что Поднебесная смогла очень успешно использовать возможности, которые создал для нее неолиберализм (открытые рынки, свободное движение капиталов, приток инвестиций в страны с дешевой рабочей силой). Однако, говоря о том, что неолиберализм дал Китаю, автор не задался всерьез вопросом о том, что Китай на глобальном уровне дал неолиберализму. Почему в первом десятилетии XXI века произошло столь мощное перемещение инвестиций и технологий Запада в Китайскую Народную Республику, почему американские и западноевропейские корпорации столь рьяно принялись осваивать Поднебесную? Почему они стали не только закрывать заводы на Западе ради китайской рабочей силы, но и переносить туда производство из стран, где труд не особенно дорог, например, из Латинской Америки или из Северной Африки?

Первым рубежом была Южная Европа, куда устремились инвестиции в конце 1970-х годов вскоре после падения там диктатор-

[55]

ских режимов. Василий Колташов указывает, что на фоне кризиса, охватившего передовые капиталистические страны, «значительно оживилась экономическая жизнь в Южной Европе. Интересный феномен восьмидесятых — экономическое оживление в постдиктаторских странах: Португалии, Испании, Греции, где не наблюдалось такой депрессии, как, например, в Великобритании и Соединенных Штатах» 1. Это перемещение капитала создало условия для успеха интеграции Греции, Испании и Португалии в состав объединенной Европы и обеспечило успешный переход этих стран к либеральной демократии. Однако эти же страны в начале XXI века стали стремительно терять инвестиции, поскольку в поисках дешевой рабочей силы капитал устремился еще дальше, к новым рубежам. А в 2008 году именно их экономики больше других пострадали от нового кризиса.

То же самое снова и снова повторялось на каждом «новом рубеже» экспансии транснационального капитала. Подъем Китая оборачивается чередой кризисов в странах периферии, начиная с политических потрясений 2000-х годов в Латинской Америке и заканчивая революциями в Северной Африке. Латинская Америка, где приход иностранных инвестиций сопровождался политическим триумфом неолиберальных режимов, которые, в отличие от 1970-х годов, были в состоянии проводить свой курс при поддержке избирателей в рамках либеральной демократии, к началу следующего десятилетия уже переживала острый кризис, сопровождавшийся настоящим континентальным восстанием против неолиберализма.

В 1990-е годы международные компании «проявили большой энтузиазм, сделав огромные инвестиции в Средней Азии» 2. Значительная часть проектов пришлась на добывающую промышленность, но были инвестиции и в сельское хозяйство, в легкую промышленность. Однако это нигде, кроме Казахстана, не привело ни к резкому росту занятости, ни к значительному повышению доходов населения. По признанию экспертов, сама по себе дешевизна рабочей силы даже в сочетании с решительными мерами по приватизации и либерализации экономики не стала достаточным основанием для роста обрабатывающей промышленности 3.

_____

1 Левая политика. 2012. Ns 17— 18. С. 33.

2. Globalization and the Third World. Issues, Prospects and Challenges / Ed. by A. P. Vijapur and R. Doraiswamy. New Delhi: MANAK publications, 2009. P. 169.

3. См.: Ibid. P. 178.

[56]

Ценность рабочей силы определяется не только уровнем издержек на заработную плату, но и производительностью труда. Между тем, производительность труда в Китае к началу XXI века по-прежнему оставалась существенно ниже, чем в Западной Европе, США и даже России, тогда как заработная плата китайских рабочих во многих секторах оказывалась выше, чем на предприятиях, работающих во многих других странах периферии. Вопрос не в том, сколько стоит нанять человека, но и в том, сколько он может произвести продукции за эти деньги. Это, разумеется, зависит не только от рабочего, но и от оборудования, на котором он работает. Однако модель производства, опирающаяся на дешевый труд, сталкивается с проблемами в тех случаях, когда нужно использовать сложную и дорогую технику.

Привлекательность Китая для иностранного капитала связана с целым комплексом условий, которые в принципе могут быть обеспечены только режимом тоталитарного типа. Главное преимущество Поднебесной состояло не в дешевизне рабочей силы как таковой, а в соединении дешевой рабочей силы с беспрецедентными масштабами производства и репрессивным контролем над трудящимися.

Новая волна кризиса, начавшаяся, как и в 2007— 2008 годах, с финансовых проблем в Соединенных Штатах, вызвала в либеральной прессе всплеск восхищенных комментариев в адрес Китая, в котором видели не только поднимающуюся индустриальную державу, но и будущего мирового лидера, нового гегемона. Эти настроения были столь сильны, что заразили и многих левых — достаточно вспомнить предсмертные работы Андре Гундера Франка и Джованни Арриги 1. Нельзя не заметить, что их прогнозы были крепко связаны с идеологической фрустрацией и методологической дезориентацией, которая охватила этих представителей западной левой мысли к концу жизни. Разочаровавшись в социализме и революции, они по-прежнему продолжали мечтать о поражении западного империализма. Только поражение должен был теперь нанести не новый класс или новая общественная система, живущая по иным, чем капитализм, законам, а просто новый мощный конкурент в рамках все той же системы.

____

1. См.: Gunder Frank A. ReORIENT. Global Economy in the Asian Age. Berkeley: Uni[1]versity of California Press, 1998; Arrighi G. Adam Smith in Beijing: Lineages of the Iwenty-First Century. London: Verso, 2009.

[57]

Проблема, однако, не в том, чем вызваны те или иные настроения в экспертном сообществе, а в том, насколько соответствуют действительности выводы, продиктованные подобными настроениями. События, разворачивавшиеся в мировой политике и экономике начала XXI века, ничуть не свидетельствовали о росте напряженности или противостоянии между Китаем и Америкой 1. Разногласия между двумя странами, разумеется, возникали, особенно в ситуациях, когда Китай, будучи растущей промышленной державой, стремился усилить свое влияние в регионах, откуда ему поступало необходимое сырье. Однако эти трения не выходили за рамки разногласий между партнерами, которые по мере ослабления гегемонии США возникали у Вашингтона и с западноевропейскими странами, и с Россией.

Две державы развивались в симбиозе, дополняя и поддерживая друг друга. Еще несколько лет назад английский историк Найал Фергюсон (Niall Ferguson) обозначил этот союз термином «Chimerica» 2. И речь идет не только о том, что китайская индустриализация опирается на американский спрос, инвестиции и технологии. Иностранными технологиями пользовались все отстающие страны, включая СССР при Сталине. Отличие в том, что сталинский Советский Союз сам определял свое место в мире, делая ставку не на интеграцию в капиталистическую миросистему, а на отделение от нее, тогда как Китай начала XXI века не только стремится выполнить роль, предложенную и сформированную для него Западом в рамках международного разделения труда, но и остается важнейшим стабилизатором и защитником этой системы. Причем речь идет не «вообще» о капитализме, а именно о конкретной модели неолиберальной глобальной экономики, сформированной усилиями США в интересах транснационального капитала.

_____

1. Нет и причин сравнивать рывок сегодняшнего Китая с аналогичным рывком СССР при Сталине и Хрущеве. Советский Союз ориентировался на собственные задачи и рынок, а Китай пытается удовлетворить американский спрос. Кризис в США — бедствие для Китая. Именно поэтому сейчас китайцы значительную часть своих ресурсов вынуждены тратить на поддержание американской экономики и американского спроса. Именно поэтому в 2008 году в КНР не только не воспользовались ослаблением позиций США, но, напротив, приложили огромные усилия и затратили астрономические суммы, чтобы помочь слабейшему гегемону.

2. См.: Ferguson NWhat «Chimerica» Hath Wrought//The American Interest. 2009. № 3. January-February. Vol. 3.

[58]

Коммунистический капитализм

 

Найал Фергюсон и Моритц Шуларик (Moritz SchuIaric) отмечали: «Дело не только в том, что интеграция Китая в мировую экономику привела к удвоению численной и глобальной рабочей силы, что, в свою очередь, резко повысило норму прибыли на капитал и рентабельность корпораций; благодаря китайским избыточным сбережениям, которые по официальным каналам были вложены в американские ценные бумаги, произошло глобальное удешевление кредита. И хотя рабочая сила была предоставлена мировому рынку также и другими азиатскими странами, хотя капитал перетекал с Востока на Запад, а не только в США, именно отношения Китая и Америки сыграли решающую роль в происходящем» 1.

Показательно, что экономический рывок Китая на рубеже 1990-х и 2000-х годов создал тот же эффект, что и нефтяной бум в 1970-е годы. Сначала кризис перенакопления, потом удешевление кредита, а в итоге — неизбежный долговой кризис, который обрушивает господствующую модель капитализма, на сей раз — неолиберальную. Принципиальное отличие состояло, однако, в том, что рост избыточных накоплений в Китае имел иную природу, чем в случае с арабскими «нефтяными эмиратами». В 1970-е годы нефтяное богатство просто невозможно было вложить в индустриальное развитие, поскольку для этого отсутствовали необходимые условия — не было ни инфраструктуры, ни рабочей силы, ни кадров, ни технологии, ни рынков для новых товаров. Постепенно развитие нефтяных государств Персидского залива позволило создать новую экономику, опирающуюся на труд иммигрантов, но это произошло четверть века спустя. Напротив, в случае Китая именно промышленный рост

_____

1. International Finance. Winter 2007. Vol. 10. Issue 3. P. 217.

[59]

вызвал резкий рост доходов государства, компаний и населения. Однако этот рост доходов не привел к пропорциональному повышению потребления и жизненного уровня. В Китае отсутствовала система государственного пенсионного обеспечения, которая начала распространяться в Европе уже к концу XIX века. Традиционное сельское общество было построено на семейной солидарности, но в Поднебесной ситуация резко изменилась к концу XX века, когда десятки миллионов крестьян хлынули в города, а правительство, борясь с демографическими трудностями, принудительно утвердило принцип: «одна семья — один ребенок».

Накопление избыточных средств китайскими семьями происходило не вследствие культурной традиции «бережливости» (на которую ссылаются те же Фергюсон и Шуларик), а было вынужденной мерой в условиях отсутствия пенсионной системы и крайне слабого развития социального обеспечения. Семьи просто страховали себя на случай болезни и старости, а также откладывали средства на поддержание своих стариков. В свою очередь, попадая в банковскую сферу, эти деньги превращались в капитал, нуждавшийся в применении и закономерно перетекавший в глобальные финансовые центры Америки и Европы. Наличие больших средств, накопленных китайскими банками, с одной стороны, обеспечивало дешевый кредит, а с другой — вызвало самый настоящий кризис перенакопления. Китайская система создала условия, когда даже при низкой заработной плате население фактически финансировало промышленный рост и косвенно кредитовало западного потребителя. Британские экономисты отмечают, что доля национального продукта, идущего на капиталовложения в Китае 2000-х годов, была не только в два раза больше, чем в западных странах, но и «значительно выше, чем в других развивающихся экономиках» 1. Внешне показатели выглядели похоже на то, что наблюдалось в СССР 1930— 1940-х годов, но в сталинском Советском Союзе, несмотря на жесточайшую эксплуатацию рабочего класса и колхозного крестьянства, были созданы институциональные основы социального государства, которые позволили обществу осуществить стремительный социальный рывок в течение следующих двух десятилетий. Напротив, в Китае к началу кризиса 2008 года эти условия отсутствовали.

_____

1. Hardy J., Budd A. China's capitalism and the crisis/ / International Socialism. Winter 2012. No. 133. P. 70.

[60]

«Коммунистические» правители превратили свою страну в идеальную «инвестиционную площадку», развитие которой полностью соответствовало общим тенденциям, господствовавшим в условиях неолиберальной системы: можно было экономить не только на людях, но и на оборудовании. Для того чтобы дорогой американский или европейский рабочий давал хорошую отдачу, приходилось бы вкладывать деньги в науку и технику. Нужны были бы не бессодержательныеинновации в виде новых гаджетовс навороченными функциями, а промышленные технологии, развитие которых требует совершенно иного уровня интеллектуальных и финансовых вложений, а главное — систематической и долгосрочной работы научно-производственных коллективов, которые превращаются с течением примени в автономную социальную силу по отношению к владельцам компаний и государственной администрации.

В то время как разработка новых моделей мобильных телефонов и гаджетов была поставлена на поток, в области производственного оборудования наблюдался застой и даже регресс. Китайская «промышленная площадка» давала возможность производить массу продукции на примитивной технике, которая считалась в Америке устаревшей уже в 1970-е годы. Это было удобно и для машиностроительных заводов Запада: можно в огромном количестве производить и устанавливать серийные образцы оборудования, не задумываясь о его модернизации.

Преимущество Китая состоит не в дешевизне рабочей силы, а в ее численности. Наладить дешевое производство в таких масштабах, как в Китае, не дает возможности ни одна страна, включая даже Индию. Экономия на масштабах производства, позволявшая сразу производить товары для всего мирового рынка, поставила китайскую «инвестиционную площадку» вне конкуренции, по крайней мере постольку, поскольку речь шла о производствах, не требующих дорогой и высококвалифицированной рабочей силы. Именно поэтому «китайское чудо» оказалось катастрофой для промышленного развития других стран периферии. Некоторое количество рабочих мест закрывалось под давлением китайской конкуренции и на Западе, но в 2000-е годы это отнюдь не было такой катастрофической тенденцией, как это представляли некоторые публицисты. Массовая ликвидация индустриальных рабочих мест в Европе и США наблюдалась не в 2000-е, а в 1980— 1990-е годы. Рабочие места либо исчезали из-за технологических новаций (полиграфия,

[61]

связь и т. д.), либо переходили в Латинскую Америку, Магриб, Восточную Азию, короче — в относительно развитые страны Третьего мира. Не Китай, а Бразилия и «азиатские тигры» стали тогда главными «импортерами» рабочих мест на фоне деиндустриализации Запада. К началу нового века страны, сохранившие серьезное промышленное производство (такие, как Германия или Швеция), продолжали успешно поставлять свою продукцию на мировые рынки. В тех секторах, где западные корпорации сделали ставку на европейского или американского производителя, не было заметно серьезного ущерба со стороны китайских конкурентов.

Представление о Западе, который «только потребляет», типичное для российской журналистики 2000-х годов, имеет очень мало общего с действительностью. Даже в Британии, где последовательно проводилась политика деиндустриализации, на заводах «Rolls Royce» продолжали расширять производство авиационных моторов не только во время экономического подъема, но даже во время спада 2008 года. Под влиянием китайского спроса на Западе создавались новые рабочие места. Речь идет о производстве промышленного оборудования, предметов престижного потребления (растущий средний класс в Поднебесной требовал «настоящей» итальянской обуви, французских духов и шампанского), а также о поставке компонентов в «сборочный цех планеты». В 2000-е годы на Западе процессы деиндустриализации в основном завершились, и китайское чудо скорее стимулировало создание рабочих мест в машиностроении, электронике и других отраслях, развивавшихся в тесном симбиозе с китайской промышленностью. Подъем производства и экспорта в Китае неизменно сопровождается аналогичным всплеском промышленной активности в США, Германии и на Тайване.

Анализируя перемены в глобальном разделении труда, английский экономист Джейн Харди (Jane Hardy) обращает внимание на то, что потери рабочих мест на Западе связаны почти исключительно с внедрением трудосберегающих технологий или сокращением спроса, а не с выводом производства в Китай или другие страны, Азии. Большинство компаний в 2000-е годы пришли к выводу, что подобная практика уже «не считалась выгодной» (no longer appeared advantageous) 1.

_____

1. International SocialismWinter 2013. No. 137. P. 120.

[62]

Разумеется, далеко не вся китайская промышленность была занята сборкой продукции из иностранных деталей. Журналисты восторженно перечисляли примеры технологических разработок, сделанных в Поднебесной, достигнутых там технических прорывов. Но все эти рассказы представляли собой описание частных случаев, пусть даже очень ярких и поучительных. Несмотря на то что Китай являлся к концу 2000-х годов ведущим экспортером электроники, лишь 40% компонентов для этой продукции были местного происхождения. К 2010 году доля местных компонентов, несмотря на активные усилия правительства, направленные на рост местного высокотехнологичного производства, выросла до 43%, дав основаниеэкономистам констатировать, что эта политика «достигла немногого (made little advance)» 1.

К тому же подавляющее большинство компаний, действующих в сфере высоких технологий (70% в 2005 году), оставались иностранными, главным образом тайваньскими. «Иностранные компании контролируют практически всю интеллектуальную собственность в Китае, и в 2010 году в их руках находилось 85% экспорта», — отмечают британские исследователи 2. Производство полного цикла в значительной мере продолжало осуществляться в Китае предприятиями, представлявшими собой остатки государственного сектора, созданного в годы маоистской революции. Именно эти предприятия рассматривались либеральными экономистами в качестве обузы, источника проблем, низкорентабельных производств, тянущих назад экономику Поднебесной. Лидировали же в новой рыночной экономике транснациональные предприятия и местные компании, ориентированные на внешние рынки. Мало того, что большая часть экономического роста обеспечивалась именно за счет сборочных производств, но и сама внешняя торговля находилась в руках западных корпораций-посредников. По мере того как увеличивался выпуск промышленной продукции, росла зависимость Китая от внешних рынков и от поставок с Запада.

Экспансия китайских товаров была спланирована, организована и, что особенно важно, защищена политикой западных корпораций. Открывая завод в Китае, компании закрывали свои действующие заводы в Европе не потому, что китайская конкуренция вытесняла

_____

1. Ibid. Winter 201 2. No. 133. P. 77. 

2. Ibid. P. 78.

[63]

европейскую продукцию (новые производства часто еще не были запушены на полную мощность), а как раз наоборот: потому, что необходимо было подавить европейскую конкуренцию, сдерживающую распространение китайских товаров, защитить вложения, сделанные в Китае. Ликвидируя свои производства в Европе, США, зачастую и в Латинской Америке, компании создавали гарантированный рынок сбыта для нового филиала, искусственным образом устраняя европейских производителей (тем самым обеспечивая дополнительное удешевление товаров за счет масштаба производства). Не Европа и Америка защищались от китайской конкуренции, а наоборот, китайские заводы были защищены от европейской конкуренции. Другое дело, что реализуется эта стратегия не на государственном, а на частно-корпоративном уровне, что придает всему процессу видимость «стихийности» и «естественности». По существу, частный сектор своими коллективными действиями осуществлял массированную протекционистскую политику в пользу Китая и против интересов населения Европы, Соединенных Штатов, Латинской Америки и других регионов мира.

Главными жертвами «китайского чуда» оказались страны периферии. Основная масса замешенных китайцами рабочих мест приходится на страны Третьего мира, Россию и Восточную Европу. Это оборачивается чередой социально-политических кризисов, начиная с политических потрясений 2000-х годов в Латинской Америке и заканчивая революциями в Северной Африке. Показательно, что во всех перечисленных случаях мы имеем дело со странами и регионами, начавшими быстро развиваться в 1980— 1990-е годы, а за[1]тем «замешенными» Китаем на рынках дешевой промышленной продукции. Что касается Африки к югу от Сахары, то этот регион перестал развиваться вообще. На фоне бурного промышленного подъема в Поднебесной наблюдались замедление индустриального роста, стагнация и даже упадок именно в тех странах «глобального Юга», которые в течение предыдущего десятилетия продемонстрировали способность к сравнительно успешному развитию. В Бразилии экономисты констатировали в конце 2000-х годов: «Средние темпы роста в течение прошедшего десятилетия не идут ни в какое сравнение с тем, чего страна достигла в период, предшествовавший 1980 году». В целом по Латинской Америке «работники вынуждены были переходить из промышленности в менее производительные отрасли или в неформальную экономику». В Африке картина была

[64]

ущу хуже. Повсюду наблюдался застой. «В Нигерии формальная заятость сократилась из-за реорганизации общественного сектора, приватизации, торговой либерализации и отсутствия новых рабочих мест в промышленности. Нигерийские рабочие стали возвращаться в родные деревни» 1.

Дешевизна труда не спасла эти страны от потери рынков. Масштабное уничтожение промышленности, а зачастую и ремесленного производства в бедных странах Юга, происходившее в 2000-е годы, привело к параличу развития и усилило миграционное давление на Север, где, кстати, несмотря на все проблемы, ситуация с рабочими местами оставалась многократно лучше. Но в отличие от миграции 1970-х годов, которая была связана с общими тенденциями и потребностями экономического развития, нынешняя миграция в значительной мере находится в противоречии с этими потребностями и возможностями. Новая волна массовой миграции захлестнула Европу и пограничные штаты США именно в тот момент, когда из экономики перестали расширяться и потребность в людях резко уменьшилась. Отсутствие хороших рабочих мест стало причиной медленной и слабой интеграции мигрантов в местное общество, что в свою очередь, обострило культурныеи религиозные противоречия между «приезжими» и «местными». В прошлые голы индустрия не только обеспечивала приезжих заработком и работой, но и включала их в определенный тип культуры, предполагавшей солидарность, взаимопонимание, хорошее владение языком новой страны, без чего невозможно было бы участие в рабочем коллективе. Новая ситуация превращала мигрантов в маргиналов, дешевый труд которых был лишь фактором негативного давления на рынок труда.

Китай оказался востребован потому, что изменилась стратегия транснационального бизнеса.

Бизнес отказывался от ориентации на интенсивное развитие производства в пользу более примитивных, экстенсивных методов, соответствовавших эпохе ранней индустриализации. Задача состояла в том, чтобы получить максимальную отдачу при минимальных инвестициях. Также и переход науки на грантовую систему, привязанную к рыночной или квази-рыночной системе оценки результата, дезорганизовал исследовательскую работу. Как отмечает изве-[1]

_____

1. Financial Times. 23.08.2011

[65]

стный российско-американский биолог Евгения Гуревич, положение ученого стало «крайне неустойчиво» 1. Стимулы для развития долгосрочных проектов резко сократились.

Освобождение финансового сектора от правительственного контроля в рамках обшей политики либерализации и дерегулирования рынков привело к резкому оттоку средств из «реального сектора» в сферу спекуляций, где деньги можно сделать быстрее, а прибыли выше. Такой переток средств усугубил ориентацию компаний на «дешевые решения». Чем больше средств уходило в финансовый сектор, тем меньше оставалось для прямых инвестиций в промышленность и тем острее была (в рамках обшей конкуренции капиталов) потребность в быстрой отдаче вложенных денег. В конце 2000-х годов промышленное развитие все более финансируется по остаточному принципу. Предпочтительными оказываются проекты,

_____

1. Левая политика. 2011. № 15. С. 34. Несмотря на постоянные разговоры об «инновациях», рыночная экономика неолиберальной эпохи характеризуется как раз затуханием технического прогресса. Все базовые технологии, создавшие эффект революционных перемен в период с конца 1980-х по начало 2000-х годов, были открыты и первоначально разработаны в 1970-е годы в рамках государственного (часто военно-промышленного) сектора. Это относится и компьютерной технике, и к Интернету, и к системам мобильной связи. Эти изобретения были «освоены, рынком и приспособлены для массового потребления, но когда запас открытий, накопленный в 1970-е годы, иссяк, начал затухать инновационный потенциал частного сектора, который заменял открытия усовершенствованиями. В этом плане пропаганда конца 2000-х годов имела в некотором смысле «фрейдистский» характер: об инновационной экономике говорили тем больше, чем меньше система была способна породить что-либо новое. Подобная ситуация связана с самой природой рынка. Являясь отличным механизмом внедрения технических изобретений и их адаптации к массовому спросу, он неспособен стимулировать выработку принципиально новых идей и технологий, поскольку их коммерческая выгода неизвестна заранее, как и сроки реализации проекта (если это действительно научное открытие, а не усовершенствование уже известного устройства или процесса), его стоимость и даже его результат. Научное исследование является процессом открытия чего-то принципиально нового, а потому предполагает неопределенность и риск, выходящие далеко за пределы рыночной рациональности. Наука несовместима с коммерческой калькуляцией, включая даже калькуляцию рисков. Науку двигают вперед люди, которые, пользуясь известным советским выражением, удовлетворяют свое любопытство за государственный счет, и никаким иным способом познавать и открывать новое невозможно. Именно я поэтому в плановой советской экономике постоянно совершались научно-технические прорывы, но возникали проблемы со внедрением открытий — здесь как раз сказывалось отсутствие рыночных механизмов и стимулов. Подробнее см.: Гуревич Е. Российскую науку надо выводить из комы //Там же.

[66]

которые позволяют получить прибыль быстро, при минимуме затрат на технологические разработки, без долгосрочных программ, на самом простом и дешевом оборудовании.

Процесс прогрессирующего перераспределения средств от реального сектора к спекулятивному капиталу, являясь логическим шагом проведенного в конце XX века дерегулирования банковских систем, вел к неминуемому блокированию технологического прогресса в сфере производства, что и стало важнейшей причиной кризиса 2008 года. Подобная стратегия корпоративной экспансии неизбежно вызывает потерю интереса к внедрению трудосберегающих, энергосберегающих и экологических технологий (в современной промышленности решение этих трех задач взаимосвязано), а также бегство капитала от демократических институтов, включая даже латиноамериканский вариант.

Китай благодаря избранной его «коммунистической» элитой модели развития представлял собой идеальный вариант для применении всех этих стратегий, превращаясь в консервативный и даже реакционный фактор глобального масштаба. Однако поддержание и сохранение такой модели в условиях нарастающих системных противоречий и диспропорций требовало постоянных и сознательных усилий государственного руководства.

Уже в конце 2000-х годов в Китае назревали предпосылки для глубочайшего социального кризиса. Рост населения, по подсчетам демографов, должен был прекратиться к концу 2010-х годов, а с 2020 года численность жителей Поднебесной начнет сокращаться. Население стареет, традиционная семья разрушена, а пенсионной системы, подобной той, что Европа начала вводить еще в XIX веке, там нет. Мужчин больше, чем женщин, примерно на 50— 100 миллионов. Среди молодежи разрыв выглядит и вовсе катастрофическим. 

На 100 девочек моложе 20 лет приходится 126 мальчиков. В некоторых провинциях положение оказалось еще хуже: среди детей моложе четырех лет на 100 девочек— 140 мальчиков. Цены на недвижимость в крупных городах стремительно росли, продовольствие дорожало. Крестьяне, получившие землю благодаря реформам Дэн Сяопина, массово теряли ее. За последние годы более 50 миллионов сельчан осталось без земли. Не имея никаких социальных гарантий, ни пенсий, ни пособий по безработице, ни медицинского обслуживания, они не имели и необходимой квалификации, чтобы получить приличную работу в городах.

[67]

В 2012 году экономисты уже жаловались: «Дешевая и покорная рабочая сила в Китае заканчивается» 1. С одной стороны, растущий средний класс предъявлял свои требования, ориентируясь на западную потребительскую модель, причем предметом его вожделения все больше становились «настоящие» европейские изделия, недоступные китайской промышленности. Западные компании, производящие предметы роскоши, на фоне мирового кризиса хвастали рекордным спросом. Российский исследователь, работающий в Гонконге, заявлял, что престижное потребление стало «новой китайской религией» со своими предметами поклонения: «В центре Шанхая, словно памятник нынешнему поколению, установлен исполинских размеров чемодан Luis Vuitton — главный атрибут состоятельного китайца» 2. Стремительно растущий спрос на дорогие товары и бросающееся в глаза благополучие выросшего за 2000-е годы среднего класса скрывали от наблюдателей картину усугубляющегося социального кризиса и поляризации общества — в ходе экономического кризиса 2008— 2011 годов потребление в Китае не только не выросло, но, напротив, сократилось на 10%  3. Эту тенденцию обнищания большинства не смогла компенсировать даже потребительская лихорадка средних классов; экономический рост обеспечивался в значительной мере за счет государственных заказов и за счет того, что компании, получая дешевый кредит, продолжали наращивать производственные мощности, не очень отдавая себе отчет в том, куда они потом будут сбывать продукцию.

К началу 2010-х годов китайская экономика оказалась зажата в тиски неразрешимого противоречия: стоимость рабочей силы росла быстрее, чем качество продукции и способность промышленности осваивать производство более сложных изделий. «Сотрудников начали перекупать друг у друга, что вызвало взрывной рост зарплат во многих отраслях. Увеличение трудовых издержек сразу сказалось на себестоимости продукции, это вынуждало предпринимателей экономить на качестве сырья или иных расходах. Западные клиенты, привыкшие к постоянному падению иен на продукцию, к неожиданному повышению были не готовы» 4. Стратегия роста, осно-

_____

1. Эксперт. 2012. 6— 12 февр. N* 5 (788). С. 38.

2. Московские новости. 2012. 8 февр.

3. См.: Foster )., McChesney R. The Global Stagnation and China // Monthly Review. 2012. Vol. 63. Issue 9.

4. Эксперт. 2012. 6— 12 февр. № 5 (788). С. 39.

[68]

ванниая на дешевом труде, исчерпала себя. Страна стала испытывать острый дефицит квалифицированной рабочей силы, но переход к новому этапу развития, предполагающему использование более высоких технологий, и рост внутреннего спроса требовал социальных преобразований, которые, в свою очередь, ставили под вопрос всю существующую систему.

Рост престижного потребления на фоне нерешенных социальных проблем, дефицит квалифицированной рабочей силы на фоне низкого уровня средней заработной платы в промышленности, отсутствие пенсионной системы при переходе к европейскому типу нуклеарной семьи, массовое переселение крестьян в города при отсутствии эффективных моделей социального планирования — несложно догадаться, что перед нами классический набор «ингредиентов» для социального взрыва.

Только сочетание репрессивного давления с мелочным вмешательством бюрократии в решение мелких и частных вопросов не позволяло до определенного момента социальному возмущению вырваться наружу и разрушить сложившуюся модель развития. Свободный рынок в Китае требовал неуклонной заботы правительства, без чего ему грозило обрушение в любую минуту. В этом случае на глобальном уровне рухнула бы и экономика дешевого труда, которая уже в 1999— 2001 годах явно переживала трудности.

Очень скоро, наряду с преимуществами, которые дает капиталу сочетание свободного рынка с государственным контролем над обществом, обнаружились и негативные стороны подобной модели. Китайская власть эволюционировала в том же направлении, что и советская бюрократия во времена Брежнева. Обладая огромными ресурсами, она оказалась патологически неспособна осуществляю структурные преобразования, соответствующие меняющимся потребностям общества. Развитие было инерционным, и видимость успеха, выражавшаяся в стремительном росте доходов казны и частных компаний наряду с непрекращающимся притоком иностранного капитала, лишь усугубляла эту тенденцию. Как в СССР при Брежневе приток нефтедолларов создал иллюзию стабильного движения вперед в условиях нарастающего структурного кризиса, так и в Китае на фоне финансового благополучия стремительно усугубляющиеся социальные противоречия и экономические диспропорции просто игнорировались. Совмещение централизованной политической бюрократии и анархии «свободного» рынка привело к нара-

[69]

стаюшей неэффективности государственной экономической политики. На первых порах эта ситуация компенсировалась притоком средств из-за рубежа, бурным экономическим ростом, который, не[1]смотря на увеличение внутреннего спроса, поддерживался заказами из-за рубежа и наличием огромных денежных средств в руках правительства. Вопрос, насколько разумно и эффективно эти средства использовались, не ставился ни пекинской бюрократией, ни ее партнерами на Западе, завороженными картиной китайского успеха.

Кризис 2008— 2010 годов со всей рельефностью выявил неэффективность государственной машины — в тот самый момент, когда ее вмешательство стало жизненно необходимым для спасения самого капитализма. 580 миллиардов долларов, брошенные пекинским руководством на поддержание внутреннего спроса, обернулись возникновением в западных регионах городов-призраков, где некому было жить, строительством скоростных железных дорог, по 

которым нечего и некого было возить. В отличие от советского планирования, которое даже в худшие годы сохраняло способность к комплексной проработке социально-экономических проектов, китайские государственные инвестиции, осуществляемые в рамках сугубо рыночного подхода, обернулись чудовищной растратой средств и лишь усугубили сложившиеся ранее экономические диспропорции.

Клубок противоречий, в котором запуталась экономика Поднебесной, невозможно уже распутать, его можно лишь разрубить в ходе демократической революции, открывающей доступ к политической власти новому большинству китайского народа — рабочему классу.

[70]

Цитируется по изд.: Кагарлицкий Б.Ю. Неолиберализм и революция. СПб., 2013, с. 55-70.

Рубрика